Золото

Корабль плыл долго. Семь дней и семь ночей Илья считал волны, грыз сухари, слушал скучные разговоры матросов и уже начинал жалеть, что увязался в эту авантюру. Но на восьмое утро все изменилось. Берег. Илья выскочил на палубу раньше всех, в одной рубахе, босой, взлохмаченный после сна. И замер. Берег вдали темный, серо-бурый, будто выгоревший. Скалы подступали прямо к воде, серые, в лишайниках, кое-где торчали кривые сосенки, но такие жидкие, такие несчастные, что смотреть было больно. — Это оно? — спросил Илья у подошедшего старшего посла. — Ваше хваленое царство? — Оно, — буркнул посол, кутаясь в тулуп, хотя утро нехолодное. — Только это еще окраина. До острова дня два пути вглубь. Корабль причалил к убогому пирсу. Домишки на берегу — низкие, черные от времени и непогоды, слепленные из камня и глины. Ни одного человека навстречу. Пусто. Только чайки орут тоскливо да ветер свистит в щелях. Илья спрыгнул на пирс, огляделся. — А где люди? Почему никто не встречает? — Не любят здесь гостей, — неохотно ответил младший посол, спускаясь следом. — Да и некого встречать. Редко кто приплывает. Только мы раз в полгода, по уговору. — По какому уговору? Но послы уже не слушали, занятые разгрузкой. Илья пошел вдоль пирса, заглядывая в темные окна. Пусто. В одной избе мелькнуло лицо — старуха, древняя, как эти скалы, перекрестила его и скрылась. Странное место. Тоскливое. Ни ярких красок, ни веселых голосов, ни даже собак брехливых, пожирающих рыбу. Тишина, только ветер. Вернувшись к кораблю, Илья застал странную картину. Послы и матросы вытаскивали на берег подарки для Кощея. Царь-папенька, видно, знал, чем угодить, потому что в тюках и клетках не было ни золота, ни серебра, ни камней самоцветных. Куры. Три десятка кур, живых, здоровых, квохчущих на всю округу. Зайцы. Пара клеток с длинноухими, которые испуганно жались по углам. И главное — медведь. Огромный клетка на колесах, внутри ворочалось косматое бурое чудовище, сопело, ворочало прутья. — Вы чего? — не выдержал Илья. — Это что за зоопарк? — Подарки, — коротко ответил старший посол, командуя грузчиками. — Для Бессмертного. — Какие это подарки? Где золото? Где парча? Где самоцветы? Послы переглянулись, но промолчали. Только младший буркнул себе под нос: — Потому и не берет ничего, кроме живого. Золото у него свое есть. А живого — нет. Илья хотел возразить, но осекся. Вспомнил отцовские слова: «Золото его — мертвое. Души людские в монетах». И мать говорила про сад мертвый, птиц мертвых. А куры — живые. Зайцы — живые. Медведь — живой. Он подошел к клетке с медведем, заглянул в щель. Зверь глянул на него маленьким умным глазом, фыркнул, отвернулся. Илья поежился, хотя на дворе лето и палящее солнце. Послы тем временем сгружали последнее. Цветы. Невиданные, в горшках, с яркими бутонами — таких Илья в своем царстве не видел. Алые, желтые, синие, будто кусочки радуги в сером камне. — Это кому? Тоже Кощею? — Ему. Любит он цветы, говорят. — Любит, — повторил Илья, разглядывая бутоны. — Цветы любит, живность любит. А людей-то, людей самое главное не любит. — Про людей не скажу, — пожал плечами посол. — А живность каждый год просит. Курей там, уток, овец. Медведя вот впервые вижу — видно, расщедрился царь. Илья отошел от клеток, уселся на пустую бочку, наблюдая за разгрузкой. Странные подарки. Странное место. Странный этот Кощей — сидит на острове, золотом укрывается, а сам кур просит. Зайцев. Цветы. Илья представил, как он сам раздавал бы подарки, будь царем. Ткани бы дорогие, украшения, посуду серебряную. Чтобы блестело, чтобы глаз радовало. А тут — куры. — Странный вы народ, — сказал он вслух, но никто не ответил. Послы суетились, матросы таскали клетки, берег наполнялся кудахтаньем и мычанием. А в черных избушках по-прежнему никто не показывался. Только тени мелькали за мутными окнами да старуха все крестилась, глядя на заморских людей. На берегу заночевали. Илья едва сомкнул глаза — все ворочался в тесной каморке, которую ему выделили в единственной более-менее жилой избе. За стеной шептались послы, обсуждая завтрашний путь. Сквозь щели в ставнях тянуло сыростью и чем-то горьким, будто старая зола. Утром дали лошадей. Илья вскочил в седло своего белого коня — тот заметно нервничал на чужой земле, прядал ушами, косил глазом на серые камни. Послы окружили царевича с двух сторон, будто охраняя, хотя скорее — чтобы не вздумал рвануть вперед один. — Далеко еще? — спросил Илья, трогая поводья. — День пути до озера. Там лодки, — коротко ответил старший посол и первым направил лошадь по каменной дороге. Дорога и правда лежала целиком каменная. Плиты, грубо отесанные, уложенные так плотно, что между ними и травинка не пробивалась. Илья никогда не видел таких дорог — у них в царстве земляные накатанные тракты, а тут камень, серый, холодный, уходящий в бесконечность. — Кто это строил? — не удержался он. — Кощей, — буркнул младший посол. — Кто ж еще. — Илья хотел спросить зачем, но передумал. Вопросов и без того накопилось слишком много. Чем дальше они углублялись, тем сильнее менялось все вокруг. Деревья исчезли совсем. Только камни, камни, камни. Иногда попадались русла пересохших рек — белые кости камней на дне, ни капли воды. Ни птиц в небе, ни зверья в редких кустах, что цеплялись корнями за щели между плитами. Тишина стояла такая, что Илья слышал биение собственного сердца. И дыхание лошадей. И скрип седел. И больше ничего. — А где разбойники? — спросил он, чтобы разрядить тишину. — У нас на каждой дороге лихой люд шалит. А тут ни души. — Некому здесь разбойничать, — послы переглянулись поверх головы царевича. — Людей почти нет. А кто есть — сидят по хуторам, носа не кажут. Да и что взять с путника? Все равно все Колдуну принадлежит. Золото, если везут — ему. Живность — ему. Люди, если едут — тоже к нему. Илья поежился, но виду не подал. Воздух становился тяжелее. Или казалось? Солнце светило, но не грело, будто сквозь тонкую пелену. Илья задирал голову к небу — чистое, безоблачное, но какое-то… белесое, выцветшее. Как старая ткань. — Почему здесь так? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Ответа не последовало. К вечеру въехали в настоящую пустоту. Земля вокруг — серая, растрескавшаяся, ни кустика, ни травинки. Даже камни казались вымершими — без лишайников, без мха, просто голые глыбы, торчащие из земли, будто зубы древнего чудовища. — Близко, — сказал старший посол, и голос его гулко разнесся в мертвой тишине. — К ночи будем у озера. Илья пришпорил коня, вырываясь вперед. Послы не успели схватить под уздцы — только переглянулись тревожно и поскакали следом. Луна уже взошла, когда Илья увидел озеро. Огромное, темное, гладкое как стекло. Ни ряби, ни плеска, ни лунной дорожки — луна отражалась в воде, но отражение было каким-то плоским, неживым, будто нарисованным. А посреди озера — остров. Терема Илья не разглядел — далеко. Только темный силуэт на фоне чуть более светлого неба. Но даже силуэт этот казался неправильным: острые шпили, крутые линии, не похоже ни на один терем в родном царстве. Замок. Илья замер на берегу, вцепившись в гриву коня. Луна светила ярко, и светлые волосы царевича вспыхивали серебром и золотом, разметавшись вокруг головы светящимся орлом. В этом мертвом мире, среди серых камней и черной воды, он казался живым огоньком, случайно залетевшим в преисподнюю. Послы подъехали, остановились поодаль, глядя на царевича. — Волосы-то, — шепнул младший старшему, кивая на Илью. — Светятся. — Вижу, — так же тихо ответил старший. — Не к добру это. — Может, скажем ему? Ну, чтоб вернулся к батьке, пока не поздно? — Поздно уже. Да и не послушает. Вон как вцепился глазами в остров. Пропал царевич. Илья не слышал их. Он смотрел на остров и думал: там, внутри этого черного силуэта, есть свет. И птица механическая. И сад с золотыми листьями. И он сам — Кощей Бессмертный, молодой, черноволосый, с глазами старыми-старыми. — Завтра, — сказал Илья громко, и голос его прозвучал непривычно звонко в мертвой тишине. — Завтра поплывем. И никто ему не возразил. Потому что подарки колдуну везли, потому что надеялись, что хоть что-то ему, бессмертному, понравится. Ночь выдалась длинная. А вот спать не хотелось. Илья смотрел в черное небо — ни звезд, ни месяца, только густая темень, и думал. О доме. О дворце. О том, как всего неделю назад он валялся на пуховой кроватке, жевал пироги да яблоки и зевал от скуки. Главный враг всей его жизни. Скука. Он никогда не мог усидеть на месте, никогда не мог довольствоваться тем, что есть. Всегда хотелось нового, острого, небывалого. А дома — всё бывалое. Всё приевшееся. Те же лица, те же разговоры, те же шутки скоморохов, которые он наизусть выучил. Те же девки румяные с одинаковыми улыбками. Та же еда, хоть и вкусная, но до тошноты привычная, домашняя. Илья перевернулся на другой бок, подгреб под голову узелок с вещами. Здесь — тихо. Темно. Пусто. И в этой пустоте он вдруг почувствовал себя… настоящим. Единственным живым пятном в мертвом мире. Волосы его, говорят, и в лунном свете горят золотом. Послы шепчутся, он слышал. Но им не понять: это не проклятие, это дар. И от этого внутри разливалось странное тепло, похожее на гордость. Илья закрыл глаза и увидел терем, что маячил черным силуэтом на острове. Острые шпили, колючие линии, ни одного плавного изгиба — все углы, все грани, все стремится вверх, в небо, будто хочет проткнуть эту черную бездну. Совсем не похож на отцовские палаты — приземистые, уютные, с широкими крыльцами и резными наличниками. Илья вдруг понял, что его тянет к этому терему именно потому, что они — разные. Он — светлый, теплый, живой. Замок — темный, холодный, мертвый. Но что-то в этой мертвой красоте цепляло за живое, будило любопытство, от которого живот стягивало тугим узлом. Он бывал в соседних царствах, заезжал к князьям, гостил у заморских гостей. Видел разные дворцы, разные терема, разные чудеса. Но нигде — нигде! — его не встречала такая тишина. Нигде он не чувствовал этого холодка под ложечкой, этой смеси страха и жадного интереса. А страх-то появился. Илья признавался себе честно: да, страшно. Но страх этот не отталкивал, а наоборот — манил. Как пропасть: смотреть страшно, а оторваться невозможно. — Завтра, — прошептал он в темноту. — Завтра всё увижу. Костер догорал. Послы давно спали, укрывшись тулупами. Лошади вздыхали во сне. А Илья всё смотрел в сторону озера, хотя в темноте не видел ничего, кроме смутного пятна там, где должен быть остров. Утром поднялись затемно. Озеро встретило их мертвой гладью — ни ветерка, ни волны, ни птицы над водой. Лодки стояли у причала, тонкие, длинные, выдолбленные из цельного дерева, черные, как вода. — Поместятся все? — спросил Илья, разглядывая утлые суденышки. — Поместятся, — буркнул старший посол. — Ты с нами поплывешь. Коней тут оставим, на острове они не нужны. — А подарки? — Подарки потом. Сначала тебя надо… Тебе надо показать. — Илья не стал уточнять, кому показывать, что показать. И так ясно. Когда отчалили, он сидел на носу лодки, вцепившись в борта. Весла бесшумно входили в воду, не поднимая брызг, не создавая кругов. Будто вода стала совсем густой, как масло, и не хотела пускать чужаков. Остров приближался медленно, хотя гребли послы быстро. Илья разглядывал замок, и с каждым взмахом весел сердце билось чаще. Терем и вблизи оказался колючим. Ни одного резного элемента, ни одной приветливой линии. Башни взмывали вверх острыми иглами, крыши — ступенчатые, угловатые, крытые чем-то темным, что на солнце отливало металлом. Окна узкие, длинные, как бойницы. Ни цветов на подоконниках, ни ставней расписных. Красиво. Страшно красиво. И совсем, совсем не похоже на всё, что Илья видел раньше. Лодка ткнулась в каменный причал. Илья ступил на остров, и под ногами звякнуло — причал оказался выложен плитами черного камня с золотыми прожилками. — Дальше сам, — сказал старший посол, не сходя с лодки. — Нам туда нельзя. Мы подождем здесь, за подарками сплаваем, а ты погуляй пока, посмотри и возвращайся. Если… Если выйдешь. Илья обернулся, хотел спросить, но послы уже отталкивались веслами, отплывая от причала. Лодка скользнула обратно к берегу, оставляя царевича одного на черно-золотых плитах. Илья выдохнул, поправил рубаху, пригладил волосы — бесполезно, они тут же растрепались ветром — и пошел к невиданному чёрному дому колдуна. Ворота перед ним открылись сами. Без скрипа, без шороха, просто бесшумно разъехались в стороны, явив взгляду тёмный проём. Илья шагнул внутрь. Внутри терема оказалось темно — плотно, густо, будто свет сюда никогда не проникал. Илья моргнул, привыкая, но глаза отказывались различать хоть что-то за пределами вытянутой руки. За спиной с тихим шелестом закрылись ворота. Илья дернулся, обернулся — темнота. И там, где только что был проем с серым небом, теперь тоже чернота. Ни щелки, ни полоски света. Сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле. — Эй, — позвал Илья негромко. Голос прозвучал глухо, будто стены его съедали. — Есть кто? Тишина такая полная, что Илья слышал, как кровь шумит в ушах. Он вытянул руку вперед, нащупал стену. Гладкая, холодная, явно каменная, но странная на ощупь — будто полированная. Пальцы скользнули по поверхности, ища хоть какой-то ориентир. — Кощей? — позвал он громче, и в голосе против воли проскочила нотка отчаяния. — Я Илья, царевич… Романа знаешь? Из его царства. Я… послы сказали, ты здесь живешь. Ни звука. Илья сделал еще несколько шагов, выставив руки перед собой. Стена кончилась, пальцы ухватили пустоту. Он повернул — кажется, направо, хотя в такой темноте направление потеряло смысл. Страх поднимался откуда-то из живота, холодный и липкий. А вдруг никого нет? Вдруг все эти рассказы про Кощея — пустые страшилки, которыми послы забавлялись в чужих землях? Вдруг терем стоит пустой сотню лет, и никто никогда здесь не жил? Вдруг он, Илья, приперся на край света, бросил дом, родителей, привычную жизнь — ради чего? Ради пустоты? Это было страшнее любых россказней про злого колдуна. Потому что злой колдун — это хоть что-то. С ним можно говорить, можно бояться, можно попытаться договориться или сбежать. А пустота — это просто… ничего. Тишина. Темнота. Одиночество. Илья споткнулся обо что-то, едва не упал, выругался сквозь зубы. — Да чтоб тебя, — прошипел он в темноту, и злость начала вытеснять страх. Он прошел еще немного, держась рукой за стену. Пальцы нащупали поворот, потом еще один. Илья понял, что блуждает по коридорам, как слепой котенок, и понятия не имеет, куда идет. Тепло здесь действительно. Сухо и тепло, будто где-то глубоко в недрах острова горела огромная печь. Но от этого становилось только тревожнее — пустые дома не топят. — Бессмертный, твою мать, — выдохнул Илья в отчаянии. — Ты есть или нет? Я к тебе с миром приехал. Подарки от отца привез. Кур там, зайцев, медведя. Цветы. — Илья остановился, привалился спиной к стене и закрыл глаза. Бесполезно — темнота внутри век жила такой же, как снаружи. И вдруг — звук. Тихий, едва уловимый. Где-то далеко, может быть, в самом центре терема. Шаги? Илья затаил дыхание, напряг слух до звона в ушах. Шаги приближались. Медленные, неторопливые, тяжелые. Кто-то шел, не скрываясь, не таясь, давая о себе знать заранее. Илья выдохнул. Не пусто. Дом его живой. А потом в глубине коридора зажегся свет. Свет шел откуда-то сверху, разгорался медленно, будто кто-то невидимый крутил фитиль в огромной лампе. Илья зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза — замер с открытым ртом. Он стоял в начале длиннющего коридора. Стены — белый мрамор с золотыми прожилками, такими тонкими, будто их рисовали кистью. Пол — черный камень, отполированный до зеркального блеска, в нем отражались огоньки, зажженные в высоких светильниках вдоль стен. Потолок терялся где-то в вышине, но Илья успел заметить лепнину, позолоту, огромные плафоны, расписанные так искусно, что кружилась голова. А статуи. Их было много. Вдоль всего коридора, в нишах, у стен, даже посередине — мраморные люди, звери, птицы. Илья подошел к ближайшей — девушка с распущенными волосами, тянущая руки к небу, вся в складках тончайшей одежды, высеченной из камня так, что хотелось потрогать — вдруг ткань настоящая. — Ничего себе, — выдохнул Илья и тут же забыл про недавний страх. Он двинулся по коридору, вертя головой во все стороны. Вот лев, готовый прыгнуть — мышцы напряжены, грива вьется, пасть оскалена. Вот старик с посохом, опирающийся на каменную черепаху. Вот целая композиция: всадники на конях, с копьями наперевес, будто застыли в вечной атаке. Илья протянул руку, провел пальцами по мраморной конской морде. Холодный, гладкий, живой почти. — Это ж сколько трудов, — пробормотал он. — И сколько денег. У них во дворце тоже ведь красиво. Грановитая палата, расписанная золотом, резные наличники, изразцы. Но это… это совершенно другое. Не русское. Чужое, далекое, но оттого еще более завораживающее. Илья свернул в боковой проход, даже не подумав спросить разрешения. Зачем? Он же гость. Почти желанный. А если нет — так посмотрят сначала, потом решат. Следующий зал оказался круглым. Высокий купол, а в центре — огромная люстра, вся из хрусталя, переливается сотнями огней. Пол мозаичный: сцены охоты, пиры, битвы — все выложено разноцветным камнем так искусно, что кажется живым. Илья прошелся по битве, наступая сапогами на каменных воинов, и даже не извинился мысленно. Потом вышел в зал с гобеленами. Тканые картины во всю стену, с золотыми и серебряными нитями, изображающие невиданные страны и диковинных зверей. Илья потрогал один — мягкий, шелковистый, дорогой. Потом — библиотека. Стены от пола до потолка уставлены книгами в кожаных переплетах с золотым тиснением. Илья таких даже у отца не видел — у них книги берегли, в ларях хранили, а тут — просто стоят, открытые всем. Он взял одну наугад, пролистал. Буквы незнакомые, но красивые, витиеватые, с картинками. Сунул обратно, пошел дальше. В коридорах же, кроме рисунков драконов, в основном пусто. Ни слуг, ни стражи, ни даже намека на чье-то присутствие. Только свет, мрамор и тишина. Илья чувствовал себя… как дома. Нет, даже лучше. В гостях, где всё можно трогать, всё разглядывать, никого не спрашивая. В родном дворце он знал каждый угол, каждую половицу, каждую царапину на стенах. А здесь — всё новое, всё чужое, всё его. Царевич зашел в очередной зал — и ахнул. Это же… оружейная! Мечи, копья, щиты, доспехи — всё развешано по стенам, разложено на стеллажах, сияет золотом и серебром. Клинки дамасской стали, рукояти с камнями, ножны, шитые жемчугом. Илья снял со стены один меч, взвесил на руке. Тяжелый, но удобный. Провел пальцем по лезвию — острое, хоть брейся. Улыбнулся, покрутил в руке, вернул на место. — Неплохо тут, — сказал он вслух, и эхо заметалось под высокими сводами. Он и не заметил, как прошел уже полтерема. Главный коридор, десяток залов, лестницы вверх и вниз — Илья совал нос всюду, куда могли занести ноги. Ни страха, ни сомнения. Только жадное любопытство и ощущение, что всё это теперь как будто немножко и его. Ведь он — царевич. Ему везде дорога. Ему все должны радоваться. Что Кощей, что не Кощей, а Илья есть Илья. И если уж пришел в гости, то будет чувствовать себя хозяином. Хотя бы пока не встретил настоящего. Он вышел в очередной коридор, светлый, с окнами на озеро, и остановился у одного из них. Серое небо, черная вода, далекий берег, где остались послы и лошади. Илья вдруг понял, что совершенно не представляет, куда идти дальше. Он забрел уже так далеко, что обратную дорогу не найдет. Услышал шорох, резко обернулся. В дальнем конце коридора стоял человек. Высокий, широкоплечий, в черном длинном одеянии, расшитом золотом. Темные волосы падали на плечи, обрамляя бледное лицо с резкими чертами. Глаза — серые, глубокие, без единого проблеска тепла. Красивый. Илья успел подумать это раньше, чем осознал что-то еще. А потом красота отступила, и остался только взгляд. Тяжелый, холодный, скользящий по фигуре Ильи как лезвие ножа. — Ты, — сказал Кощей. Не спросил, не удивился. Просто констатировал факт. Илья хотел ответить, представиться, объяснить, кто он и зачем пришел, но слова застряли в горле. Кощей уже шел к нему бесшумно, плавно, и каждый шаг отдавался где-то в груди глухим стуком. Остановился в шаге. Не глядя в глаза — рассматривал. Как рассматривают вещь, которую только что внесли в комнату и теперь решают, куда ее поставить. Рука поднялась, взяла за подбородок. Холодные пальцы сжались, поворачивая лицо Ильи то вправо, то влево. Бессмертный изучал его скулы, линию губ, изгиб бровей. Потом перевел взгляд на волосы — светлые, золотые даже в этом тусклом свете. Илья дернулся, пытаясь отстраниться, но пальцы сжались крепче, удерживая на месте. — Не дергайся, — тихо сказал Кощей, даже не глядя ему в глаза. — Наконец-то Роман прислал что-то достойное. Осмотр продолжился. Прислал? Достойное? Кощей отпустил подбородок, провел ладонью по плечу, сжал предплечье, будто проверяя, есть ли мышцы под тонкой тканью рубахи. Илья стоял столбом, не в силах пошевелиться, не в силах выдавить ни слова. Страх поднимался медленно, из самого нутра. Холодный, вязкий, парализующий. Он смотрел на красивое лицо Кощея — на эти резные скулы, на темные глаза в обрамлении длинных ресниц, на четкую линию губ — и не мог понять, почему вместо восхищения внутри разрастается пустота. Кощей закончил осмотр так же внезапно, как начал. Отпустил руку Ильи, отступил на шаг, окинул его последним взглядом — от макушки до сапог — и отвернулся. — Будь пока здесь, — бросил через плечо, уже направляясь к лестнице в конце коридора. — Выйти все равно не сможешь. Илья открыл рот, чтобы крикнуть, что его не прислали, он сам пришел, что и царь не в курсе, и что трогать его так не нужно. Сказать хотелось сильно, чтобы напомнить, кто он такой. Чтобы потребовать уважения. Но Кощей уже исчез за поворотом, и слова остались в горле, колючие и бесполезные. Его не прислали! Он сам пришел! Тишина обрушилась снова. Только сердце колотилось где-то в ушах, да дыхание сбивалось, никак не желая выравниваться. Илья стоял посреди роскошного коридора, в окружении мрамора и золота, и впервые в жизни не знал, что делать дальше. Красивый Кощей невероятно, пугающе красив. Илья видел это, отмечал где-то на краю сознания, но внутри не росло ничего, кроме ледяного кома. Страшно. От того, как он смотрел. Как трогал. Как сказал «будь пока» — будто Илья подобен вещи, которую можно поставить в угол и забыть до нужного часа. Илья поежился, обхватил себя руками, но теплее не стало. В тереме из камня и золота сухо и тепло, но озноб шел изнутри, и ничего не могло его отменить. Илья посмотрел в ту сторону, куда ушел Кощей. Темный проем лестницы, пустота. Никто не бежал за ним с поклонами. Никто не расстилал ковры и не предлагал угощения. Никто даже не спросил, как его зовут. Илья вдруг остро, до рези в глазах, понял: здесь он никто. Здесь его титул ничего не значит. Здесь он просто… то, что пришло само, и его даже не прислали. Он опустился на пол, прямо на мраморные плиты, привалился спиной к стене и закрыл глаза. В голове пусто. Только стук сердца и этот ледяной ком, который никак не таял. Илья просидел на полу неизвестно сколько. Минуту? Час? Время здесь будто остановилось, застыло вместе с черной водой за окнами. Наконец он поднялся. Ноги затекли, спина ныла от мраморной стены. Но внутри вместо страха начало закипать привычное — злость. — Ну уж нет, — сказал Илья вслух, и голос прозвучал непривычно резко в этой тишине. — Я так не играю. Он развернулся и пошел по коридору. Вперед, туда, где, может быть, найдется выход, лестница, окно, хоть что-то. Первая дверь справа. Илья дернул ручку — заперто. Он дернул сильнее, потом заколотил кулаком по дереву. — Эй! Есть кто? Откройте! Тишина. Вторая дверь — та же история. Третья, четвертая. Все заперты. Глухо, надежно, будто их никогда и не открывали. Илья забегал по коридору как зверь в клетке. Дергал каждую ручку, пинал двери ногами, кричал, ругался, требовал. — Кощей! Вернись! Ты чего удумал? Я — царевич, понял? Царевич! Меня нельзя запирать! Ни звука в ответ. Только его собственный голос, отражающийся от высоких сводов, и снова тишина. Илья бросился назад, туда, откуда пришел. Коридоры петляли, сворачивали, раздваивались, и чем быстрее он бежал, тем сильнее понимал — он заблудился. Совсем. В этом бесконечном лабиринте из мрамора и золота. Выскочил в какой-то зал с огромными окнами Подбежал, распахнул створку, высунулся наружу. Высоко. Очень высоко. Внизу — каменные плиты, черная вода у причала и… люди. Илья узнал послов, матросов, свою лодку. Они сгружали последние клетки — с курами, зайцами, медведем. Кто-то тащил цветы в горшках, кто-то катил бочки. — Эй! — заорал Илья изо всех сил, перевешиваясь через подоконник. — Эй, вы! Я здесь! Заберите меня! Внизу суетились, перетаскивали груз, но никто не поднял головы. Ветер относил слова, а может, стены терема не пропускали звук наружу. — Вы меня слышите? Я говорю — нагулялся! Домой хочу! Старший посол как раз подходил к лодке. Илья узнал его по осанке, по бороде. Заорал снова, замахал руками, чуть не вывалился из окна. Посол сел в лодку. За ним — остальные. Весла ударили по черной воде. — Нет! — закричал Илья, срывая голос. — Не уплывайте! Вы не можете! Я — царевич! Я вам заплачу! Лодка медленно удалялась. Фигурки становились все меньше, все неразличимее. А потом и вовсе исчезли — то ли за поворотом, то ли в пелене, что висела над водой. Илья смотрел на пустое озеро, вцепившись пальцами в каменный подоконник, и не мог поверить. Уплыли и бросили его здесь. Одного. Он постоял еще немного, надеясь на чудо. Потом медленно отлепился от окна, закрыл створку и побрел обратно в коридор. Ноги привели в какой-то зал — маленький, уютный, с мягкими лавками и коврами на полу. Илья опустился на ближайшую лавку, уронил голову на руки. Злость прошла. Осталась только пустота и это новое, незнакомое чувство — беспомощность. Здесь никто не придет. Никто не спросит, чего он хочет. Никто не принесет пирожок и не погладит по голове. Илья поджал ноги, обхватил колени руками и уставился в стену. — Дурак, — сказал он тихо-тихо. — Самый большой дурак во всех землях. Никто не ответил. Илья не помнил, сколько времени прошло. Он брел по коридорам, сворачивал, возвращался, снова брел. Двери все так же не поддавались, окна выходили то на озеро, то на внутренний двор, то просто в пустоту. Голос он сорвал еще в первые часы, когда кричал, звал, ругался. Кощей не отвечал. Ни разу. Ни звука. Будто его и не было вовсе, будто тот человек в черном с золотом ему приснился. Илья дергал каждую ручку, пинал каждую дверь, бил кулаками в створки, пока костяшки не содрал в кровь. Бесполезно. Где-то внутри, глубоко, уже начала ворочаться мысль, что все, конец. Что он так и будет ходить по этому бесконечному терему, пока не упадет, пока не перестанет дышать, пока не станет частью этой мертвой красоты. Сутки. Может, больше. Илья перестал различать день и ночь — за окнами всегда одно и то же серое небо, одна и та же черная вода. Он уже не надеялся. Просто шел, потому что остановиться было страшнее. И вдруг — дверь. Обычная, как все, темного дерева с золотой ручкой. Илья подошел, взялся за ручку, потянул. Не заперто. Сердце пропустило удар. Илья замер, глядя на эту дверь, и вдруг понял, что боится. Очень сильно боится. Потому что если за ней — очередной коридор, очередные запертые двери, очередная пустота, то он просто сойдет с ума. А если за ней — тупик? Стена? Обрыв? Тогда что? Илья стоял, сжимая ручку, и не мог заставить себя толкнуть дверь. Руки дрожали мелкой противной дрожью, в горле пересохло. Но выбора не было. Он уже понял: обратной дороги нет. Послы уплыли, отец не знает, где он, Кощей молчит. Остается только идти вперед, потому что стоять на месте — верная смерть, так учил его отец. Илья выдохнул, зажмурился и толкнул дверь. Свет. Настоящий, теплый, живой свет — от огня. Илья открыл глаза и шагнул внутрь. Покои. Настоящие покои, а не зал для приемов. Большая комната, уютная, почти как дома, но в сто раз богаче. Стены обиты красной тканью с золотым узором. В углу — огромная кровать под балдахином, резные столбики, тяжелая парча, горы подушек. Пол устилают шкуры — медвежьи, волчьи, какие-то невиданные, пятнистые. В камине горел огонь. Настоящий, живой, с треском и теплом. Рядом на столе — еда. Горячая, парящая, пахнущая так, что у Ильи свело живот. Пироги, жаркое, ягоды в меду, кубки с чем-то темным. Он сделал шаг, другой. Огляделся. Никого. Но ведь комната ждала его. Будто знала, что он придет. Илья вдруг выдохнул — и рассмеялся. Коротко, нервно, почти истерично. — Слушай сюда, бессмертный, — сказал он в пустоту, но громко, чтобы слышали стены, чтобы слышал тот, кто, может быть, наблюдает. — Я твой гость. Не пленник. Понял? Он прошелся по комнате, тронул край балдахина, провел рукой по медвежьей шкуре. — Это будет моя спальня. Пока папенька не прикажет послам меня разыскать. А он прикажет, будь уверен. И меня выкупят. Я — царевич, понял? За меня знаешь сколько дадут? Голос дрогнул, но Илья продолжил, будто споря с кем-то: — Так что не думай, что я тут навечно. Посижу немного, отдохну с дороги, а потом придут за мной. И ты еще пожалеешь, что запер меня. Тишина. Только огонь потрескивает. Илья подошел к столу, отломил кусок пирога, сунул в рот. Горячий, вкусный, почти как дома. Почти. Он жевал и оглядывал комнату: все красиво, богато, тепло. Все, что он любит. И так тоскливо, что хоть вой. Илья доел пирог, запил чем-то из кубка — сладкое, терпкое, незнакомое. Потом подошел к кровати, скинул сапоги, залез с ногами прямо в одежде, зарылся лицом в подушки. — Я домой хочу, — шепнул Илья в подушку, и голос его прозвучал тонко, по-детски жалобно. Он пытался быть сильным. Пытался верить, что отец найдет, что выкупят, что это просто приключение, страшная сказка, которая кончится хорошо и как можно скорее. Нагулялся. Но усталость давила. И тоска давила. И страх — глубокий, липкий, от которого никуда не деться. Илья зажмурился, стиснул зубы, но одна слеза все же выскользнула из-под ресниц, скатилась по виску и исчезла в волосах, золотых даже в этом теплом свете.