Золото

Илья открыл глаза и долго не мог понять, где он. Потолок над головой незнакомый — высокий, расписанный золотыми узорами, с тяжелой люстрой из темного металла. Не в отцовском дворце, не дома. Грустно, противно просыпаться не дома смотреть на чужой дом . И ведь противность стала еще больше, когда потом память вернулась и внутри все сжалось. Он сел на кровати, огляделся. Вчерашняя комната — красная ткань вместо одеяла, золото, камин, в котором уже горел новый огонь, хотя Илья не слышал, чтобы кто-то приносил поленья или раздувал искры. На столе стоял завтрак. На салфетке с вышитыми узорами горячий, свежий, будто только что принесли. Пирожки, каша в расписной миске, моченые яблоки, кувшин с чем-то, похожим на молочный напиток. Илья не просил. Никто не спрашивал, хочет ли он есть. Он встал, подошел к двери. Заперто. Подошел к окну — решетка. Толстые прутья, вмурованные прямо в камень. Через них видно озеро, серое небо, далекий берег, где не осталось ни души. Илья вернулся к столу. Сел за стол посмотрел на еду. Красиво разложено и вкусно пахнет. Дома он бы набросился, съел полстола и потребовал добавки. Сейчас кусок в горло не лез. Царевич отломил маленький кусочек пирога, пожевал. Пресный и безвкусный. Хотя, может, и вкусный — язык не чувствовал. Больше не смог, противное тошнотворное чувство поселилось во глубине рта вечно голодного до чего то эдаково. Илья отодвинул тарелку, встал, прошелся по комнате. Стены, ковер, камин, кровать. Опять стены. Опять кровать. Десять шагов в длину. Семь в ширину. Он лег обратно на кровать, поверх покрывала, уставился в окно. Серое небо за решеткой. Тучи ползут медленно, будто тоже не знают, куда им деться. Солнце — бледное пятно, которое то появляется, то прячется, неуверенное, слабое. Илья смотрел на это солнце и думал. Странное дело. Дома, во дворце, мне всегда было скучно. С утра до вечера искал, чем себя занять. Новые развлечения, новые лица, новые безделушки что мама от себя отдает чтобы порадовать меня. И ведь все равно зевал, все равно тянуло куда-то, все равно вечно мало. Здесь не скучно, здесь плохо. Страшно и тоскливо. Но не скучно. Потому что скука — это когда есть выбор, но всё надоело. А здесь выбора нет. И от этого внутри такая тяжесть, что пошевелиться трудно. Илья повернулся на бок, поджал колени к животу. Красивая комната и, безусловно, дорогая. Для него приготовили, накормили, обогрели. Как гостя. Как пленника. Спрятал лицо, снова посмотрел на окно. Решётка. Хотя зачем решётка на такой высоте? Чтобы не выпрыгнул? Чтобы видел, что снаружи есть мир, но не мог туда попасть? Глупо. Илья закрыл глаза. Открыл — время минуло, может, минут двадцать, а может, и целый час, солнце за решёткой чуть сдвинулось. Время идёт. Он лежал и смотрел, как серый свет ползёт по стене, по полу, по его собственным рукам. Думать не хотелось. Чувствовать — тоже. Только лежать и ждать. Чего — неизвестно. Илья задремал под это серое движение за окном, впал в какой-то полусон-полуявь, когда тело отдыхает, а голова всё ещё где-то рядом, цепляется за мысли, за звуки, за тишину. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Просто в какой-то момент открыл глаза — и на кровати, рядом с его рукой, легло что-то золотое. Илья дёрнулся, отполз к изголовью, вжался спиной в резные столбики балдахина. Сердце заколотилось где-то в горле. Никого и ведь комната пуста. Только огонь в камине потрескивает, да эта штука на одеяле поблескивает. Царевич смотрел на неё долго, не решаясь притронуться. Маленькая, с ладонь размером золотая игрушка. Он узнал бы этот почерк даже сквозь сон — Кощей. Кто ж ещё. — Не возьму, — сказал Илья шёпотом, будто спорил с кем-то. — Не нужны мне твои подарки. Игрушка лежала, переливалась в свете камина, дразнила. Илья отвернулся к стене. Минуту смотрел на красную ткань с золотыми узорами. Потом ещё минуту. Потом не выдержал — покосился через плечо. Золотое чудо никуда не делось. Внутри что-то ёкнуло, перевернулось заискивающим интересом. Беззаботное вечное детство ведь всегда заставляло его тянуться к красивым безделушкам, выпрашивать у отца диковинки, рыться в купеческих товарах в поисках чего-то небывалого. — Я просто посмотрю, — сказал он себе. — Потрогаю и положу обратно. — Рука сама потянулась. Игрушка оказалась тёплой. То ли золото нагрелось от его тела, то ли в ней самой жило какое-то тепло. Илья повертел её так и эдак. Затейливая штука. Похожа на птицу, но с головой ящерицы. Или на ящерицу, но с птичьими крыльями. Лапки тонкие, с коготками, хвост распушённый, а на спине — маленькое колёсико с рубином посередине. Илья нажал на колёсико — и игрушка задвигалась. Крылья дрогнули, раскрылись веером, хвост качнулся, а в глазках-камнях зажглись крошечные огоньки. Игрушка переступила лапками по его ладони, повернула голову, посмотрела на Илью рубиновыми глазами. — Ох ты ж, — выдохнул Илья и сам не заметил, как улыбнулся. Он поставил игрушку на одеяло, и она пошла, переваливаясь, смешно перебирая лапками, виляя золотым хвостом. Потом остановилась, чихнула — совсем по-настоящему, мелкой золотой пылью — и уставилась на Илью, будто ждала чего-то. Илья засмеялся. Впервые за... Он не помнил, сколько времени. Подвинулся ближе, протянул палец, тронул игрушку за ухо. Та мотнула головой, тявкнула тоненько и спрятала мордочку в хвост. — Ты чего? — спросил Илья шёпотом. — Боишься? — Игрушка высунула нос, глянула на него одним глазом. Илья осторожно погладил её по спине. Золото её гладкое, тёплое, приятное на ощупь. Под пальцами чувствовалось, как внутри что-то тикает, перебирает шестерёнками, живёт своей механической жизнью. — Дракончик, — сказал Илья, разглядывая диковинку. — Чудо какое. Он забыл, где находится. Забыл про решётку на окне, про запертую дверь, про страх и тоску. Перед ним светилась красивая вещь, сложная, дорогая, единственная в своём роде. То, что он любил больше всего на свете. Игрушка тем временем осмелела, выбралась из хвоста, вскарабкалась по одеялу к его руке и устроилась на запястье, свернувшись клубочком. Крылья сложила, хвостом укрылась, глаза прикрыла — будто спать собралась. Илья сидел не двигаясь, боясь спугнуть это крошечное существо, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. — Хитёр, бессмертный, — он посмотрел на дверь. Потом на окно с решёткой. — Знаешь, чем взять. Игрушка на запястье вздохнула во сне — или показалось. Илья долго не мог успокоится. Всё вертел в руках золотую игрушку, обвившуюся вокруг запястья браслетом, разглядывал, как переливаются камни в глазках, как дрожат крылья, если дунуть. Под утро она сама замерла, сцепила лапками хвост, затихла — видно, механизм отдыхал. Илья аккуратно снял ее с руки и положил рядом с собой на подушку, провалился в сон без сновидений. Проснулся от солнечного света. Серого, бледного, но всё же света. И первое, что увидел — на краю кровати стояла новая вещь. Маленькая шкатулка. Чёрное дерево, золотые узоры, а на крышке дракон уже взрослый, только крошечный в рисунке, вырезанный с удивительной точностью. Илья сел, потянулся, взял шкатулку в руки. Внутри что-то заиграло. Тоненько, мелодично, будто сотня колокольчиков рассыпалась по бархату. Илья замер, вслушиваясь. Музыка лилась нежная, переливчатая, совсем не страшная, не мёртвая — живая почти. Он закрыл крышку — музыка стихла. Открыл — заиграла снова. — Ну дела, — выдохнул Илья и улыбнулся. Такого чуда в их землях точно не было. Илья глупо повёлся на ещё одно чудо этого места. Он просидел с этой шкатулкой с час, наверное. Открывал, закрывал, слушал, как меняется мелодия — каждый раз новая, будто внутри сидел невидимый музыкант и подбирал на слух, что хочет услышать царевич. Потом пришло время завтрака. Илья покосился на стол — там снова дымились тарелки, стояли кубки, лежали свежие пироги. Но есть не хотелось. Хотелось ещё чудес. — Эй, — позвал он в пустоту. — Бессмертный! Ты там? Ещё что-нибудь есть? Тишина. Но Илья уже не боялся этой тишины. Он ждал подарков новых. И, как подобает царственной персоне, дождался. К обеду на подоконнике обнаружилась диковинная клетка с птицей живой. Всё-то врали послы пока что, в сухой царской пустыне жизни больше, чем в океане уж точно. А птица эта маленькая, яркая, с синими перьями и золотым хохолком, она посмотрела на Илью чёрными бусинками глаз и сказала человеческим голосом: — Здравствуй, царевич. Илья подпрыгнул на месте. — Ты чего? — выдохнул он. — Я тебя развлекать буду, — ответила птица и рассмеялась — тоненько, заливисто, совсем как девушка. — Хочешь сказку? Хочешь песню? Хочешь, по комнате полетаю? — Полетаешь? — Илья подскочил к клетке, отодвинул задвижку. Каждое существо живое хотело на свободу, и Илья, движимый обидой за запертые перед ним двери, выпустил птицу на волю... Или хотя бы в клетку побольше. — Лети! Птица выпорхнула, сделала круг под потолком, потом села Илье на плечо, потёрлась клювом о щёку. — Тёплый, — сказала довольно. — Живой, золотой, хорошо. Илья засмеялся, протянул палец — птица перебралась на него, распушила перья, запела. Тихо, нежно, совсем не так, как механическая шкатулка, но тоже красиво, тоже интересно. К вечеру в комнате прибавилось чудес. На столе появились игральные кости, но не простые — золотые, с движущимися картинками на гранях. Бросишь — а там звери бегают, птицы летают, рыбки плавают. Илья просидел над ними до темноты, забыв про еду. В углу возник музыкальный инструмент — не то гусли, не то лютня, но с таким глубоким, бархатным звуком, что Илья, не умеющий играть, просто перебирал струны пальцами и слушал, как рождается мелодия. На кресле чуть позже, когда он встал, появилась шуба — лёгкая, тёплая, из меха, какого Илья никогда не видел: серебристого, с яркими разводами, мягкая как облако. Он накинул её на плечи и прошёлся по комнате, чувствуя себя настоящим царём. А под кроватью оказался сундук. Небольшой, кованый, без замка. Илья открыл — а там камни самоцветные. Не россыпью, а каждый в отдельном гнёздышке, на бархате, и сияют так, что глаза слепнут. — Это мне? — спросил Илья у тишины. — Всё мне? Тишина молчала. Но комната уже полна чудес, и каждое говорило: тебе. Для тебя. Всё золото тебе, только тебе. Илья лёг на кровать, раскинув руки, и оглядел свои сокровища. Дракончик сидел на подушке, щурил рубиновые глаза. Птица с синими перьями устроилась на спинке кресла, чистила пёрышки маленьким клювиком. Шкатулка играла тихую мелодию, если ветер колыхал штору и крышка чуть приоткрывалась. В углу гусли гудели на сквозняке. — А хорошо тут, — сказал Илья сам себе. — Кормят, поят, подарки дарят. Не пленник я вовсе. Гость. Почётный гость. Он вспомнил, как отец говорил про Кощея, про злого колдуна, про золото, в которое души заточены. Взглянул на дракона — перебирает лапками, живой почти. На птицу — голову склонила, смотрит внимательно. На камни — светятся тёплым светом. — Врут люди, — решил Илья. — Ничего тут страшного нет. Просто живёт человек один, скучно ему. Вот и рад гостям. — Он погладил дракона по золотой спинке, зевнул, потянулся. Тоска отступила куда-то далеко, за стены терема, за чёрную воду озера. В груди вместо страха разливалось приятное тепло — будто его, Илью, наконец оценили по достоинству. Как царевича златого. Как единственного, любимого, достойного самых лучших чудес. — Посмотрим, что завтра принесут, — шепнул он, засыпая в окружении золота, камней и тёплых мехов. И даже решётка на окне больше не пугала. Она казалась просто частью узора, красивой деталью, без которой комната была бы не такой загадочной. В тёмном зале, где свет почти не жил, Кощей сидел в кресле с высокой спинкой. Вокруг — золото. Мёртвое, холодное, наваленное грудами, разложенное по сундукам, стоящее на полках. Оно тускло мерцало в свете единственной свечи, отражало пустоту и больше ничего. Перед ним висело зеркало — гладкая тёмная поверхность, в которой, если присмотреться, можно было увидеть то, что хочется, и колдун смотрел. В зеркале Илья сидел на кровати, окружённый подарками. Дракон ползал по его колену, синяя птица кружила под потолком, на полу валялись золотые кости, в углу гудел музыкальный инструмент. Илья смеялся. Негромко, но искренне. Вертел в руках шкатулку, открывал-закрывал, слушал мелодии. Глаза горели. Кощей смотрел долго. Он ждал другого. Как в первый день — когда этот светлый мальчишка стоял перед ним, сжавшись, но с вызовом в глазах, когда страх в них боролся с гордостью, когда он кричал с окна, срывая голос, когда метался по коридорам, пинал двери, бил кулаками в стены — вот это было живое. Настоящее. То, за чем хотелось наблюдать. Кощей думал, что Илья будет проситься на волю. Что будет требовать, гневаться, может, даже плакать от отчаяния. Что не сломается, нет — но будет биться. Долго. Красиво. Как зверь в клетке, который не понимает, что клетка золотая. А Илья... Кощей смотрел, как царевич гладит золотую игрушку, как улыбается новой безделушке, как устраивается поудобнее на подушках в окружении чудес. И внутри разрасталось разочарование. — Привык, — сказал Кощей тихо, и голос скрипнул, как несмазанная дверь. — Уже привык так быстро привык. Разочарование его горькое, липкое, противное. Он не думал, что Илья такой. Балованный — да, это он видел сразу. Но думал, что под позолотой есть стержень. Что гордость не позволит ему принимать подачки от того, кто его запер. Что будет рваться, ненавидеть, плевать на все эти сокровища. А Илья... Смотрит на птицу и млеет. Играет в кости и забывает, где находится. Греется в шубе и довольно щурится. — Царевич, — бросил Кощей зеркалу. Но зеркало молчало. Только Илья в нём чему-то смеялся, запрокинув голову, и светлые волосы рассыпались по ушам проколотым, но без серёг. Волосы его золотой вихрь внимание привлекли за секунду. Кощей махнул рукой — изображение погасло. В зале стало ещё темнее. Свеча почти догорела, оплыла воском, растеклась. Вокруг громоздились горы золота — мёртвого, бессмысленного, никому не нужного. Кощей сидел неподвижно, глядя в пустоту, и не знал, зачем всё это. Зачем он взял этого мальчишку. Зачем дарит ему игрушки. Зачем смотрит в зеркало, зачем он красивый, если с красоты этой ему только кислее становится.