Золото

В темноте своего зала Кощей просидел долго. Свеча погасла, но он и без света видел каждый угол, каждую трещину в камне, каждую золотую монету в грудах вокруг. Петр. Он почти забыл, что у него есть имя. Сотни лет никто не звал его по имени. Просто Кощей, Бессмертный, хозяин острова, колдун, чародей, злодей. А Петр осталось где-то там, в другой жизни, которой он старался не вспоминать. Он встал. Кости хрустнули — тело помнило возраст, хоть лицо и оставалось молодым. Пошел по коридорам, отбивая ритм по мрамору, золото в стенах, тишина. Вечная, густая, привычная. Вот зал с драконами. Огромные, в рост человека, высеченные из черного камня с золотыми прожилками. Пасти раскрыты, крылья расправлены, глаза — рубины, горящие даже в темноте. Кощей провел рукой по морде ближайшего — холодный, гладкий, мертвый. Драконы никогда не дышали огнем, это все выдумки, но такие красивые, и потому сейчас драконы просто стояли здесь сотни лет, украшение, напоминание о том, что даже камень можно сделать красивым. Зачем? Кощей пошел дальше. Вот сад. Под стеклянным куполом, чтобы защитить от вечного серого неба. Деревья с золотыми листьями, кусты с каменными цветами, дорожки, усыпанные самоцветами. Красиво. Он сам создавал это столетиями, собирал по крупицам, вкладывал силы, магию, время. Сейчас смотрел — и ничего не чувствовал. Пусто. Он прошелся по саду, тронул золотой лист — тот звякнул, качнулся, задел соседний. Звон прокатился под куполом, тонкий, печальный. Почему? Почему этого царевича радуют дешевые игрушки? Механическая зверушка, которую он собрал за вечер от нечего делать? Птица, говорящая человеческим голосом — он таких сотни создал, они сидят по клеткам в дальней башне, никому не нужные? Шкатулка с музыкой — да у него этих шкатулок сундуки, пылятся в подвалах? Почему Илья смеется, гладит ящерицу, играет в кости, слушает музыку — и глаза у него горят, будто он увидел чудо из чудес? Петр остановился у золотого дерева, прислонился лбом к холодному стволу. У него есть всё. Власть, бессмертие, богатство, которое не снилось никакому царю. Он может создать что угодно — механического зверя, говорящую птицу, сад с самоцветами. Может разрушить что угодно — царства, города, жизни. А радости нет. Золото не греет, а игрушки не веселят. Тишина не успокаивает — она давит. А тот мальчишка... Он пришел сюда сам, дурак дураком, влез в ловушку, испугался до дрожи, а теперь сидит в окружении блестяшек и сияет, как начищенный самовар. Почему? Петр стоял в золотом саду, среди мертвой красоты, и впервые за сотни лет чувствовал что-то, похожее на зависть. К умению радоваться такой посредственности. К этой дурацкой, детской, искренней способности видеть чудо в железе, где для него, Бессмертного, уже давно пустота. Почему люди такие? Почему им нравится это? Почему ему бессмертному спустя так много лет понравилось... золото? Он оттолкнулся от дерева, пошел обратно, во тьму своих покоев. В голове крутилось: почему? Почему его радует то, от чего этот светлый мальчишка визжит от восторга? Петр вернулся в темный зал, зажег новую свечу и снова уставился в зеркало. Илья не спал. Сидел на кровати, поджав ноги, и разговаривал с птицей. Та сидела у него на плече, склоняла голову то вправо, то влево, будто внимала каждому слову. — А у нас во дворце скоморохи были, — рассказывал Илья, гладя синие перья. — Один умел огнем жонглировать. Факелы крутил так, что искры во все стороны. А матушка боялась — вдруг терем подпалит. Птица что-то прощебетала в ответ. — Не, огня она не боялась, — кивнул Илья своим мыслям. — Она вообще смелая, матушка. Это только про меня думают, что я избалованный, а на самом деле... — Он замолчал, задумался. Птица ткнулась клювом в ухо. — На самом деле я просто жить хочу, — сказал Илья тихо. — Красиво жить. Интересно. А дома... дома скучно. А здесь... Он обвел рукой комнату, полную сокровищ. — Здесь интересно. И никто не говорит, что нельзя. И подарки дарят. И завтрак приносят. Прямо как дома, только лучше. Птица согласно чирикнула. Царевич думает, что он гость. Царевич сидит в шелковой тюрьме и думает, что это терем, в который его пригласили погостить. Что подарки — от щедрой души хозяина. Что решетка на окне — просто украшение. Петр усмехнулся. Уголки губ дрогнули, глаза остались темными. — Конечно, гость, — сказал он тихо, глядя, как Илья что-то оживленно втолковывает синей птице. — Гость. На веки вечные. Он откинулся в кресле, не сводя взгляда с зеркала золото требовало смотреть на него. Отражало весь свет этого тусклого мира. Манило как в старые времена когда у бессмертного еще было имя когда все что нужно ему блестело на солнце золотом. И царевич станет гостем останется жить в этой комнате, будет получать подарки, играть в игрушки, разговаривать с птицами. День за днем, месяц за месяцем, год за годом. Пока золото не перестанет радовать старого колдуна. Пока не потеряет свой блеск окончательно. Пока сам царевич не поймет, что за каждой красивой вещью — пустота. Та же самая пустота, которая уже сто лет живет в груди самого Петра. А пока... Петр щелкнул пальцами, отдавая приказ невидимым слугам. Утром в комнате Ильи появится новый наряд. Шелк, парча, золотое шитье, жемчуг — все, что может порадовать глаз избалованного царевича. И новые украшения — серьги с самоцветами, перстни на каждый палец, цепь на шею тяжелую, царскую. Илья как оказалось приятное зрелище особенно в дорогих нарядах особенно в его подарках. Смотреть хотелось и хотелось с каждой минутой все больше и больше. Пусть Илья радуется, хвалит, улыбается каждой новой безделушке. Пусть примеряет, вертится перед зеркалом, любуется собой. Пусть привыкает считать это своим. А когда привыкнет — тогда и начнется самое интересное. Петр погасил свечу. В темноте зеркало продолжало светиться — Илья наконец уложил птицу спать в специальную маленькую клетку, которую вчера принесли, и сам зарылся в подушки, зевнув во весь рот. — Спи, гость, — шепнул Петр во тьму. — Завтра будет новый подарок. Усмешка застыла на его лице, когда он растворился в тенях своего терема. Утром Илья проснулся оттого, что что-то щекотало нос. Открыл глаза — над ним склонилась синяя птица, теребила клювом выбившуюся прядь. — А ну брысь, — сонно отмахнулся Илья, но без злости. Птица вспорхнула, уселась на спинку кровати, затараторила: — Вставай, вставай, там подарки, там красивое, там новое! Илья сел, протирая глаза. На кресле, где вчера лежала серебристая шуба, сегодня висел новый наряд. Илья сполз с кровати, подошел, тронул пальцами. Шелк. Самый лучший, какой он только видел. Рубаха тончайшего полотна, расшитая золотыми цветами. Кафтан из темно-синей парчи, с золотыми узорами по вороту и рукавам. Штаны из мягкой кожи, сапоги — красного сафьяна, с золотыми подковами на каблуках. Рядом на столике — шкатулка с украшениями. Илья открыл и ахнул. Серьги с крупными сапфирами, перстни — на указательный, на средний, на мизинец, цепь тяжелая, золотая, с кулоном в виде солнца. — Это мне? — спросил он у птицы, хотя знал ответ. — Тебе, тебе, — закивала та. — Одевайся скорее, красивый будешь. Илья рассмеялся и принялся натягивать обновки. Через полчаса он стоял перед большим зеркалом в углу комнаты и крутился, разглядывая себя со всех сторон. Синий кафтан сидел идеально, будто шили на него. Золотое шитье переливалось в свете камина. Сапфиры в ушах горели синим огнем, цепь тяжело лежала на груди, перстни сверкали на пальцах. — Ну хорош, — сказал Илья своему отражению и подмигнул. — Прямо как есть царевич. Птица за спиной заливисто рассмеялась. Илья еще покрутился, погладил рукав, поправил цепь. Потом подошел к окну, посмотрел на решетку, на серое озеро. — Ничего, — сказал он, будто успокаивая себя. — Скоро папенька пришлет послов. А пока... Пока надо выглядеть достойно. Чтобы Кощей видел, кого в гости залучил. Он отошел от окна, подобрал с пола золотые кости, бросил пару раз, глядя, как скачут звери по граням. Он, наверное, что-то должен сказать? Но хозяина рядом нет, Илья предоставлен сам себе, и именно потому сказать в итоге не нашлось чего. Птица уловила его настроение, уселась на плечо, заглядывая. — Хорошо тут, очень хорошо. Прямо как дома, даже лучше. В темном зале Петр смотрел в зеркало и молчал. В пустоте его груди что-то царапнуло — то ли удовлетворение, то ли новая, еще более острая тоска. Утром Илья проснулся от тихого щебета. Синяя птица сидела на спинке кровати и нетерпеливо перебирала лапками. — Вставай, вставай, — заторопила она, увидев, что царевич открыл глаза. — Сегодня гулять пойдем. Терем смотреть. Хозяин разрешил. Илья сел, мотнул головой, отгоняя остатки сна. Волосы рассыпались по щекам, золотые, спутанные, но все равно красивые. — Дверь открыта? — спросил он осторожно. — Открыта, открыта, — птица вспорхнула, покружила под потолком. — Идем скорее, много чего покажу. Илья вскочил, натянул вчерашний наряд — синий кафтан, сапоги, цепь на шею, перстни на пальцы. Пригладил волосы перед зеркалом, остался доволен. Дверь и правда наконец-то не заперта. В коридоре Илья выдохнул — показалось или воздух здесь теперь легче? Птица летела вперед, показывая дорогу, щебетала без умолку. — Здесь зал для приемов, — она махнула крылом в сторону огромных дверей. — Сюда послы приходят. Раз в год. Просят, кланяются, подарки тащат. Хозяин выходит редко. — А когда выходит? — спросил Илья, заглядывая в приоткрытую дверь. Зал был огромный. Колонны, золото, мозаика на полу, трон в дальнем конце — черный камень с золотыми подлокотниками, пустой, холодный. — Когда настроение есть, — птица фыркнула. — А настроения почти нет. Сто лет уже нет. Она полетела дальше, Илья за ней. — А это сокровищница. Туда нельзя, там замок магический. А это библиотека, хозяин иногда сидит тут, читает. А это зал с драконами — любимое место, говорит, хотя сам приходит редко. Илья заглядывал во все двери, разевал рот, крутил головой. Драконы из черного камня с рубиновыми глазами — он даже потрогал одного, мороз по коже, но красиво. — А что послы просят? — спросил он, когда они вышли в длинную галерею с окнами на озеро. — Разного, — птица уселась на подоконник, почистила перья. — Кто защиты, кто золота, кто чуда какого. Хозяин редко дает. Ему все равно. — А меня почему пустил? — Илья остановился, прищурился. — Я же просто пришел. Без просьб. Без подарков почти. Птица склонила голову, посмотрела черными бусинками. — Ты сам пришел. Это редкость. Обычно все просят. А ты просто... пришел. И остался. — Я особенный, значит. — Илья улыбнулся довольно. — Особенный, мы сразу тебя заметили, такие не теряются, — согласилась птица. — А что еще расскажешь? — Илья расправил плечи, поправил цепь на груди. Настроение взлетело до небес, его сразу заметили, значит, и колдун его не просто так запер. Илья в глаза определенно точно бросился. — Вон там покои, где гости ночевали, когда еще были гости. Давно, правда. Лет пятьдесят назад. Купец один приплывал, богатый, с тремя кораблями. Клянчил у хозяина товар особый, заговоренный, хозяин не дал. Купец уехал ни с чем. — А другие? — Другие тоже. Кто с чем приходит — с пустым уходит. Хозяин никого не пускает надолго. Только ты... Птица запнулась, будто сказала лишнего. — Что я? — насторожился Илья. — Ты остался, — быстро сказала птица. — На ночь остался. И еще на одну. И дверь твоя открылась. И подарки тебе — каждый день. Никому так не дарил. — Никому? Совсем? — Илья замер посреди коридора. Сердце забилось чаще от радости и от гордости. — Никому, — подтвердила птица. — Я тут двести лет живу. Всех видела. Ты первый, кому дверь открылась. Первый, кто подарки получает. Первый, на кого хозяин смотрит... смотрел. — Я так и знал, — Илья выдохнул, медленно, с наслаждением, хотя ничего такого не знал и птица вполне могла его обмануть. — Я же царевич. Меня нельзя как всех. Он пошел дальше, гордо неся голову, и птица летела рядом, щебеча все новые подробности. — А в той башне, — махнула крылом, — хозяин сидит иногда, думает. Туда никто не ходит. Даже я не захаживаю. А внизу кухни, там еду готовят. Сама собой магия, наверное, но хозяин не ест, ему это не нужно. А тебя кормит каждый день по три раза. — Магия, — повторил Илья, кивая. — У него все магия. — Они прошли еще несколько залов, галерей, лестниц. Илья вертел головой, впитывал, запоминал. Терем у бессмертного огромный, красивый, пустой. И во всей этой пустоте — только он, Илья. И где-то там, в темноте, Кощей, который на него смотрит. — А почему он один? — спросил Илья, когда они остановились у окна на верхнем этаже. — Совсем один? Никого не держит? А как же женщины? — Не знаю, не видела. Сказок про хозяина тоже немало говорят. А вот женщин он, может, боится или, может, разонравилось всё. А может, ждет, когда ему наконец-то окажут подобающее уважение. Илья посмотрел на свое отражение в стекле. Синий кафтан, золотая цепь, светлые волосы. Красивый, юный, румяный, живой. Илья мог оказать достойное уважение, пригласить его в свое царство. И запереть! Пока уже его послы, что по лености и глупости забыли его на берегу, не заберут своего колдуна. Но это все фантазии, он бы хорошо к Бессмертному относился, как подобает к такому великому человеку. До самого вечера Илья бродил по терему, заглядывал во все углы, трогал статуи, разглядывал картины. Птица не отставала, рассказывала, показывала, щебетала без умолку. А когда вернулся в свою комнату — на столе уже дымился ужин, на кровати лежал новый халат, шелковый, с золотыми драконами, а на подушке — маленькая брошь в виде уже его игрушечного дракончика. Илья лег в окружении сокровищ, поглаживая теплый бок синей птицы, и думал: никто из послов, никто из купцов, никто из просителей не оставался здесь даже на ночь. А он — уже который день. И подарки ему, и дверь открыта. — Особенный, — шепнул он в темноту довольно. — Я особенный. В темном зале Петр смотрел, как царевич засыпает с улыбкой на губах. Смотрел долго, не отрываясь. Пустота внутри пульсировала, наполняясь чем-то, чему он не мог подобрать названия. — Особенный?