Золото

Первые дни Илья только принимал. Подарки появлялись — он радовался, играл, носил, складывал в углу комнаты, которая потихоньку превращалась в сокровищницу. Потом начал ждать. Просыпался и первым делом смотрел, что нового принесли. Если ничего — хмурился, надувал губы, спрашивал у птицы: — А сегодня ничего не будет? — Будет, будет, — торопилась заверить птица, и к обеду обязательно появлялось что-то: брошь, новая книга в золотом переплете, забавная игрушка. Илья успокаивался. До следующего утра. А потом начал просить. Сидел на кровати, окруженный книгами на всех языках, листал какой-то фолиант с картинками и вдруг сказал в пустоту: — Скучно. Хочу чего-нибудь... ну, развлечение какое-нибудь. Чтобы музыка играла и двигалось всё. Как у нас скоморохи показывали. Он сказал и забыл. А через час в комнате стоял механический театр. Маленькие фигурки плясали под музыку, разыгрывали смешные сценки, кланялись. Илья посмотрел, поиграл полчаса и отложил. — Хорошо, но у нас лучше было, — сказал он птице. Та промолчала. За едой началось другое. Илья ковырял пирожок, морщился, откладывал. — Пересолили, — заявил он. — И мясо жесткое. Хочу того, что в первый день было, с грибами. И чтобы слойка была, а не это вот. — На следующий день на столе стояли пирожки с грибами и слойки. Илья съел один, другой, третий, потом отодвинул тарелку. — Могли бы и варенья добавить, малинового или вишневого. Варенье появилось к вечеру и вишневое, и малиновое, и еще какое-то желтое, которое Илья проигнорировал. С одеждой вышло еще смешнее. Утром Илья обнаружил новый наряд — золотой, расшитый так густо, что ткани почти не видно. Надел, покрутился перед зеркалом, нахмурился. — Рукава длинные, — сказал он. — И цвет не мой. Я в синем лучше смотрюсь. Золото с волосами сливается. — К обеду на кресле появился уже синий. Илья надел, довольно кивнул и забыл поблагодарить. В темном зале Бессмертный смотрел в зеркало и чувствовал, как внутри закипает что-то темное. Мальчишка перестал удивляться. Перестал радоваться. Он теперь требовал, капризничал и кривил нос, если подарок ему не по размеру, не по цвету, не по вкусу. — Пересолили, — передразнил Петр шепотом, глядя, как Илья отодвигает тарелку с недоеденным ужином. — Рукава длинные. Скучно, хочу другое. Он сжал подлокотники кресла так, что камень треснул. Сотни лет никто ничего от него не требовал. Просили — да, унижались, кланялись, ползали на коленях. Но требовать? Кривить нос на то, что он дает? — Я не прислуга, — сказал Петр в тишину. Илья в зеркале тем временем улегся на кровать, подложив руки под голову. Синяя птица сидела у изголовья, слушала его нытье. — И чего он ко мне не выходит? — бубнил Илья. — Подарки шлет, а сам не показывается. Я ж гость все-таки. Можно и поговорить. Интересно же, какой он на самом деле. Петр дернул щекой нахмурился пуще прежнего. Гость. Опять это слово. — Ты не гость, — сказал он зеркалу. — Ты пленник, который забыл, что он пленник. Но Илья не слышал. Он зевнул, потянулся, повернулся на бок. — Завтра попрошу, чтоб птица говорящая научила меня на том инструменте играть, — пробормотал он, засыпая. — Скучно просто так лежать. Петр сидел в темноте и смотрел, как царевич спит. Красивый, то, что у него не отнять, светлый, окруженный его подарками. И такой чужой, такой... неблагодарный. Кажется, родители не научили его говорить «спасибо» и «пожалуйста». Раздражение росло, тяжелое, липкое. Мальчишка даже не понимает, что всё, что у него есть — это милость. Что за дверями его комнаты — пустота и холод. Что никто не обязан ему ничего давать. — Посмотрим, как ты запоешь, когда подарки кончатся когда я выкину их все, — пообещал Петр тихо. Но подарки не кончались. Илья просил — Петр давал. Не потому что хотел, а потому что... потому что привык уже. Потому что смотреть, как этот светлый комок недовольно кривит губы, оказалось почти невыносимо. Легче уже дать то, что просит, лишь бы не видеть этого выражения вселенского отвращения на милом лице. Царевич выдумывал — Колдун давал. И злился всё сильнее.