Золото

Два месяца. Илья перестал считать дни где-то после первого месяца, когда понял, что цифры путаются, а за окнами все так же серо и вода в озере все так же черна. Поначалу было интересно. Каждый день — новый подарок, новая безделушка, новая еда. Он примерял наряды, играл с механическими игрушками, слушал птицу, перебирал самоцветы. Комната превратилась в музей — все поверхности заставлены, завалены, завешаны. А потом наступило утро, когда Илья открыл глаза и понял: не хочется. Ничего не хочется. Он посмотрел на дракона — тот сидел на тумбочке, перебирал лапками, ждал, когда с ним поиграют. Илья отвернулся. Синяя птица прилетела, села на подушку, тронула клювом его руку. — Пойдем гулять? В библиотеку? Там новые книги принесли. — Не хочу, — буркнул Илья в подушку. — А в зал с драконами? Ты же любишь драконов. — Не люблю. Птица замолчала, растерянно переступила лапками. Илья провалялся в кровати до обеда. Потом встал, подошел к столу, поковырял еду. Отодвинул. Подошел к окну, посмотрел на решетку, на серое небо, на черную воду. — Сколько можно, — сказал он тихо. — Чего? — переспросила птица с кресла. — Всего. Этого всего. Илья обвел рукой комнату. Золото, шелк, самоцветы, игрушки — все это вдруг стало чужим, ненужным, мертвым. — Я домой хочу, — сказал он, и голос дрогнул. Птица молчала. — Надоело, — продолжал Илья, будто оправдываясь. — Сижу тут как сыч в норе. Ни поговорить с кем, ни посмеяться, ни подраться даже. Одна ты, да и ты пернатая. — Я пернатая, — согласилась птица тихо. — А где Андрей? — Илья вдруг повысил голос. — Где Максим? Где Миша? Они бы сейчас... они бы... Да что угодно! В кости бы резались, на конюшню бы пошли, девок бы дразнили. А тут... — Он махнул рукой, смахнул с тумбочки какую-то золотую безделушку. Та покатилась по полу, звякнула, замерла. — Скучно, — выкрикнул Илья. — Одиноко! Хочу к людям! Хочу, чтоб вокруг шум, гам, смех! Хочу, чтоб целовали, обнимали, чтоб в щеки тискали! Чтоб жи-вое все было, понимаешь? Он повернулся к птице, и в глазах блестело. — А здесь... Здесь все мертвое. Красивое, дорогое, а мертвое. И он сам... Кощей этот... даже не показывается. Подарки шлет, а сам не придет, не поговорит. Что я ему, игрушка? Птица молчала, вжав голову в плечи. — Домой хочу, — сказал Илья уже тише, почти шепотом. — К батюшке, к матушке. К дуракам своим, к девкам, к ярмарке. Хоть к скоморохам, хоть к псарям — к живым людям. Он сел на пол, прямо на ковер, обхватил колени руками и замер. В темном зале Петр смотрел в зеркало. Смотрел, как Илья сидит на полу, окруженный его подарками, и плачет — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивают. И внутри у Петра что-то оборвалось. Не та жалость, что бывает к слабым. Не злорадство, что пленник наконец понял свое положение. Другое. Острое, жгучее, обидное. — Я старался, — сказал он в пустоту. Голос скрипел, как старые половицы. — Я давал ему всё. Лучшее. Что у меня есть. А ему мало. Ему нужны какие-то Андреи, Максимы, Миши. Какие-то девки, которых целовать хочет. Ярмарка, скоморохи, шум. Ему нужно живое. А Петр — мертвый. И всё, что он может дать — мертвое. Красивое, дорогое, вечное — и мертвое. — Наказание, — выдохнул Петр, глядя, как Илья утирает слезы рукавом расшитого кафтана. — Самое большое наказание. — Злость поднималась, тяжелая, черная, давно забытая. На Илью. На себя. На эту капризную царевну, которую не зуспокоить никакими подарками. Царевна! Он резко встал, опрокинув кресло. Звук гулко прокатился по залу, заметался между грудами золота. — Хочешь домой? — спросил Петр у зеркала, хотя Илья его не слышал. — А кто тебя спрашивать будет? Он щелкнул пальцами — и в комнате Ильи погас свет. Все свечи, все огни разом. Только серый сумрак из окна, слабый, безнадежный. Птица вскрикнула, заметалась. Илья поднял голову, огляделся, не понимая. — Эй! — крикнул он в темноту. — Ты чего? Хозяин? Свет верни! Но свет не вернулся. И Пётр смотрел, как царевич мечется по комнате, натыкаясь на мебель, зовёт птицу, злится, снова зовёт кого помнит, кого знает. И внутри у самого Петра стало темно, как в этом зале, и пусто, как в сердце, которое сто лет ничего не чувствовало. В темноте прошло много времени. Илья не знал сколько — может, час, может, ночь. Птица прижималась к нему тёплым боком, но не щебетала, молчала, только вздрагивала иногда, когда Илья открывал глаза и видел темноту. А потом дверь открылась, и Илья увидел полоску под дверью. И в эту полоску вошла тень, высокая, чёрная, занявшая собой весь проём. Кощей. Илья вскочил с пола, прижал птицу к груди, вжался спиной в кровать. Сердце колотилось где-то в горле. Кощей вошёл, он не торопился посвятить себя Илье. Сделал несколько шагов, остановился посреди комнаты. В свете из коридора Илья видел его лицо — бледное, красивое, острое, с тёмными глазами, в которых ничего не читалось. Рука Кощея протянулась вперёд. На раскрытой ладони лежало кольцо. Тонкое, золотое, с крошечным прозрачным камешком. Простое. Скромное. Не то, что те перстни, что унизывали пальцы Ильи — с сапфирами, рубинами, изумрудами. — Возьми, — сказал Кощей. Голос низкий, ровный, без просьбы, без приказа — просто просьба человека принять что-то другое, что-то незаслуживающее жадного взгляда царевича. Илья посмотрел на кольцо, потом на свои руки, унизанные камнями, потом снова на кольцо. И не взял. — Это... это что? — спросил он, и в голосе проскочило знакомое, капризное, избалованное. — Такое маленькое. И камень простой. У меня таких... — он повёл рукой, блеснули перстни, — у меня таких знаешь сколько дома по сундукам раскидано? Кощей замер. Рука с кольцом не дрогнула, но в глазах что-то мелькнуло. Тёмное, острое. — Ты не хочешь? — спросил он так же ровно. — Мне не нравится, — Илья нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — И да... ты приходишь первый раз за два месяца, приносишь какую-то мелочь, а я должен радоваться? Я тут сижу один, скучаю, домой хочу, а ты — кольцо? Он выдохнул, расправил плечи. Страх отступил, осталась знакомая, привычная капризность, с которой он дома разговаривал с боярами, с прислугой, даже с отцом. — Ну и чего же ты хочешь? — Бессмертный спросил наконец, но к любому из ответов не готовый сжал губы в твёрдую полоску. Обида тронула его остаток души. — Ты спрашиваешь, что мне нужно? — Илья шагнул вперёд, теперь он смотрел на Кощея снизу вверх, но с вызовом. — Люди, друзья мои, разговоры. А не эти твои... игрушки. Зачем мне золото, если я не могу никому его показать. Всё пустое. Надоело. Кощей опустил руку. Кольцо положил на столик и оно тут же пропапло из виду. Он стоял молча, смотрел на Илью, и в этом взгляде читалось что-то, от чего у царевича по спине пробежал холодок. — Устал? — переспросил Кощей тихо. — От всего устал? — Да! — выкрикнул Илья. — От этой комнаты, от этих стен, я тут как пленник! Я думал, ты... Я не знаю, что я думал ты человек. Но не это. — Хочешь живое, — Кощей сделал шаг к нему. Илья попятился, упёрся в кроватную балку. — Хочешь людей. Хочешь, чтоб целовали. — Илья сглотнул, но взгляда не отвёл. — Тогда выброси всё это, — Кощей обвёл рукой комнату, заваленную подарками. — В окно. В озеро. Если тебе всё надоело — зачем тебе это? — Ты с ума сошёл? — Илья дёрнулся, будто его ударили. — Это же... это золото, камни, это же дорого! Это выкидывать? Ты дурак? Кощей усмехнулся невесело, больше похоже на оскал. — То есть надоело, но жалко. Так? — Не жалко, а глупо! — Илья стукнул по дереву рукой, совсем как ребёнок. — Это вещи! Красивые, дорогие! Их нельзя просто так в окно! — Почему? — Потому что... — Илья запнулся. Потому что что? Потому что они ценные? Потому что он привык к ним? Потому что без них комната станет пустой, и тогда придётся признать, что он — пленник, а не гость? — Люблю, — ответил Илья, и в голосе его не было ни капли страха. Только эта дурацкая, привычная лёгкость, будто он с приятелем на ярмарке болтает. — Золото люблю. Подарки люблю. А ещё людей люблю. Когда обнимают крепко, когда с ребятами на ярмарке яблоки жуём, когда девки на шею вешаются. Всё люблю. Он улыбнулся светло, открыто, вспомнил дом, родные просторы, шумную толпу людей, добрые сказки и глупые шутки. Илья улыбался так всем, добрый и, наверное, глупый царевич обнимал улыбкой всех. А вот у Кощея внутри что-то оборвалось. Он смотрел на этого мальчишку — на золотые волосы, разметавшиеся свободные и гладкие кудри, на голубые глаза, в которых плясали смешинки, на губы, которые только что сказали «всё люблю» — и принимал свою часть темноты, которая требовала своего. — Ты... — Голос сорвался, пришлось начать заново. — Ты — мой пленник. Царь прислал тебя как подарок. Самый достойный его подарок за сотни лет вашего бесконечного царствования. — Чего? — Илья моргнул непонимающе. Какой ещё подарок? Илья — не подарок, он даже не вещь, он — царевич, а с царственными особами никто не может так говорить. Как оказалось, может. — Ты думал, я просто так терпел твои капризы? — Кощей шагнул к нему движением напряжённым, готовым сорваться. — Думал, я буду смотреть, как ты тут разлёгся, требуешь, ноёшь, мечтаешь о своих Андреях и Максимах? Илья попятился, но кровать была прямо за спиной. Нога подвернулась, он плюхнулся на край, вскинул руки, пытаясь удержать равновесие. — Ты чего? — Голос дрогнул. — Кощей, ты чего? — Царевич, — выдохнул тот, нависая сверху. — Мне надоело. Он толкнул Илью в грудь — несильно, но достаточно, чтобы тот опрокинулся на спину, утонул в подушках, в шкурах, в ворохе золотых тканей. Пытался вскочить — тяжёлая ладонь прижала к постели, удерживая на месте. — Лежи смирно. Илья замер. Сердце колотилось где-то в ушах, перед глазами всё плыло. Сверху на него смотрел Кощей так, что холодок пробегал по позвоночнику, смешиваясь с чем-то горячим, непонятным, пугающим. — Я тебя не отпущу, — сказал Пётр тихо, почти ласково. — Никогда. Ты понял? Илья открыл рот, чтобы возразить, чтобы крикнуть, чтобы позвать птицу или хоть кого-то живого, но Бессмертный правильно, в царстве нежити, и некому царевича спасти. Колдун наклонился ниже, и слова застряли в горле. — За всё нужно платить, царевич. Ты хотел живого, хотел прикосновений? Получишь.