Золото

Пётр смотрел на него сверху и не мог отвести взгляд. Илья лежал на спине, раскинув руки, светлые волосы разметались по подушкам золотым веером. Глаза распахнуты, в них плещется страх пополам с непониманием, губы приоткрыты, грудь вздымается часто-часто. Красивый. Самый красивый из всего, что присылали послы за сотню лет. Колдун провел рукой по его щеке — Илья дёрнулся, но не смог увернуться, прижатый тяжёлой ладонью. — Ты думал, это всё просто так? — спросил Пётр тихо. — Подарки, забота, тепло? Думал, я добрый? Илья сглотнул, но промолчал. Да, он думал так. Да, он считал, что одной его радости достаточно, чтобы быть во всей этой красоте. Потому и молчал, только смотрел снизу вверх, и в этом взгляде ведь есть что-то, от чего внутри Бессмертного закипало ещё сильнее. — Ты — подарок, — сказал Пётр, наклоняясь ниже. — Самый дорогой. Самый красивый. Царь твой батюшка наконец понял, чем меня можно взять. — Руки его потянулись к вороту расшитой рубахи, к пуговицам, к застежкам. Илья дёрнулся, попытался перехватить запястья, но Пётр лишь усмехнулся. — Не дёргайся. Я просто рассматриваю своё. — Одежда полетела на пол. Рубаха последовала за ним. Пётр смотрел, как открывается тело — мягкое, гладкое, почти светящееся в полумраке комнаты. Ни единого изъяна, аккуратные родинки, кожа бархатная, созданная для укусов. Идеально золотое тело даже без всяких украшений. — Даже если снять с тебя всё, — проговорил Кощей, проводя пальцем по ключице, по плечу, ниже, — ты всё равно золотой. Илья дёрнулся сильнее, задышал чаще, в глазах заблестело. — Пусти, — выдохнул он. — Пусти, я сказал! — Прекращай указывать, — Пётр наклонился, коснулся губами. Коротко. Жёстко. Просто чтобы заткнуть этот рот, который умел только капризничать, ныть и требовать. И губы его собственные будто бы обожглись о жар или уксус. Илья замер под ним, распахнув глаза ещё шире. А когда Пётр оторвался, выдохнул судорожно и дёрнулся снова, пытаясь вывернуться, ударить, оттолкнуть. Глупый мальчишка сам не понимает, как его прикосновение ранит, как больно целовать его. А целовать-то ведь хочется. Хочется брать, хочется быть с ним, хочется проучить его, выплавить достойного. — Прекращай сопротивляться, — и ведь каждый его мазок губами по открытой коже колдуна отдавался в теле импульсом. Илья — наказание, Илья — сладкая пытка. — А если я не перестану сопротивляться? — выкрикнул он, и в голосе звенели слёзы. Капризные слёзы не от обиды, а оттого, что мнение его перестало быть таким важным. — Что тогда? Убьёшь? Пётр усмехнулся не весело, по-злому, жестоко так, потому что знал, что Илья будет не рад… Хотя подаркам радовался, а как самому им стать — так никогда. — Зачем убивать? — он обвёл рукой комнату, заваленную сокровищами. — Видишь всё это? Золото, камни, игрушки, тряпки, что тебе нравятся. — Илья замер, не понимая, к чему он клонит. — Если ты не успокоишься, — сказал Пётр медленно, смакуя каждое слово, — я выкину это всё в окно. Каждую безделушку. Каждый перстень. Каждый наряд. В озеро. Прямо сейчас. И ты будешь смотреть. — Нет! — У Ильи перехватило дыхание. Он дёрнулся, хотел что-то сказать, но Пётр прижал его сильнее. — А если и это не поможет, — продолжил он всё так же медленно, — я запру тебя в темнице. Под землёй. Без окон, без света, без птиц, без игрушек. Будешь сидеть там, пока не поймёшь своё место. — Ты не посмеешь, — выдохнул Илья, но в голосе уже не было уверенности. — Посмею, — Пётр наклонился к самому уху, шепнул, обжигая дыханием. — Я здесь хозяин. А ты — мой. И будешь делать то, что я скажу. Илья дёрнулся в последний раз — отчаянно, почти истерично, но Бессмертный держал крепко. — Перестань, — сказал он жёстко. — Или я прямо сейчас начну выполнять обещания. Выбор за тобой, царевич. Илья замер. Смотрел снизу вверх, и в глазах его метались страх, злость, обида и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. А Пётр смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается что-то давно забытое. Не пустота. Не холод. Живое. Наконец-то живое. Илья дёрнулся ещё раз, но Пётр уже понял: слова не работают. Этот мальчишка привык, что его капризы выполняют, что на него не давят, что мир крутится вокруг его золотой головы. — Значит, по-хорошему не хочешь, — сказал Пётр ровно и потянулся к поясу. Илья дёрнулся сильнее, задышал чаще, но кричать не кричал — только смотрел широко распахнутыми глазами, в которых плескалось что-то между страхом и неверием. Самые красивые глаза. Ни у одной птицы, зверя или ящерицы не было настолько чистых голубых глаз. Пётр связал ему запястья. Не грубо, но крепко — шёлковым шнурком, который нашелся тут же, на кровати, завязанный на шее одной мягкой очаровательной игрушки, которую Илья использовал как подушку. Илья дёрнулся, проверяя узлы, — бесполезно. — Не надо, — выдохнул он, и голос дрогнул. — Пожалуйста, не надо. Пётр даже не ответил. Мальчишка не боялся за себя, боялся за золото, боялся за подарки красивые. Они дороже его чести, и раз так, царевич готов на это, даже если отрицает, даже если связан. Он смотрел на него — разделённого, связанного, беспомощного — и чувствовал, как внутри разгорается жар. Не злость даже, нет. Спокойная, холодная решимость взять то, что принадлежит ему по праву. Подарок от царя. Мурашки бежали по рукам и плечам Ильи, все те части его тела, что он медленно оголял перед глазами этого колдуна. Илье показалось, что он околдован, что не может оторвать взгляд, но тело, его тело не готово видеть на себе такое мученическое желание. Но Илья не был бы царским наследником, если бы так легко поддался чарам одного жадного колдуна. Горячая кровь кипела от желания, но сопротивление выдавало его личность, капризную, обидчивую сторону. Кощей улыбался, видя смеси разных эмоций на лице Ильи, руками трогал кости и бёдра Ильи, потерся о его шею дрожащую, стройную. Сердце живое, сердце Ильи било в безнадёжной попытке на спасение. Илья чуть простонал от дыхания Кощея на своей шее, и этот стон разбился в голове колдуна, стирая его последние границы. И он вёл руками вдоль его тела, будто забирался в его голову, запоминал всё то, что может понравиться царевичу. Он провёл языком по его шее, развёл великолепные жемчужные бёдра коленом, Илья снова дёрнулся, пытаясь отползти, но Пётр уже не выпустит его. Он наслаждается дрожью, наслаждается мыслями, наслаждается румянцем на его щеках, хочет прикоснуться губами к губам, но ведь будет больно, Илья укусит его, обожжёт солнцем своим. При всём желании нельзя целовать его, при всём обожании и нетерпении снова чувствовать эту боль оказалось страшно. — Да почему? — спросил Илья, чуть успокоившись, но Пётр только сильнее сжал его бёдра, разведя их куда шире. Илья не мог себе представить такого обращения к себе, никто никогда не держал его под собой ТАК. И никто никогда не относился к нему с такой жадностью. Пётр дразняще толкнулся ещё в одежде, только чтобы чуть возбуждённый Илья снова издал этот волнующий стон. И Илья случайно потёрся и задышал так волнующе, прерывисто, не зная, как пережить своё возбуждение. Бисеринка слезы покатилась от унизительного нетерпения, ведь Кощей не сделал ничего особенного, только вёл руками по всему телу Ильи, чуть грубо, болезненно, но так сладко, желанно. Масло нашлось в шкатулке на столике — душистое, тягучее, явно дорогое. Пётр щедро полил им пальцы, не глядя на то, как Илья дёргается, пытаясь отползти. — Лежи смирно, — губы тонкие шептали на ухо бархатным голосом. — Или пожалеешь. Илья замер. Только дышал часто-часто, и в глазах блестело. Колдун гладит мягкую кожу вблизи входа, наклонился ниже, и пальцы, скользкие от масла, мягко двинулись внутрь. Илья вскрикнул — коротко, сдавленно — и закусил губу, чтобы не кричать дальше. — Тихо, — Пётр даже не повысил голос. Просто продолжал, медленно, методично, растягивая, подготавливая, не обращая внимания на всхлипы и дрожь. Илья узкий, горячий, тугой, вздыхает судорожно, волнует всё больше и больше. Илья кусал губы, мотал головой, утыкался лицом в подушки, но молчал. То ли понял, что кричать бесполезно, то ли боялся обещанной темницы, голода и лишений. Пётр не торопился. Он делал всё тщательно, как и подобает обращаться с дорогой вещью. Не потому что жалел — потому что хотел, чтобы вошло легко. Чтобы не повредить своё золото. И больше ни разу не поцеловал. Даже когда Илья повернул голову, и губы его медовые оказались рядом, даже когда в глазах плескалась мольба — Пётр просто смотрел на него сверху вниз и продолжал, разводя пальцы внутри, массируя желанное место внутри, то, что бьёт его болезненными импульсами. — Как же ты просишь, — сказал он, когда подготовка закончилась. — Живого просишь. Илья зажмурился, когда Пётр вошёл в него. Закусил губу до крови, сжался, но смолчал, руки пережаты, ему страшно, ему неприятно, больно. Только слёзы покатились по вискам, теряясь в золотых волосах. Он двигался медленно, глубоко, методично. Не для удовольствия Ильи — для себя. Брал своё. То, что принадлежало ему по праву. Подарок, который наконец-то распаковали. Илья под ним всхлипывал, вздрагивал, кусал губы, но не сопротивлялся больше. Только лежал связанный, беспомощный, будто бы правда расплачивался за то, что хотел, за то, что любил красоту. А Пётр смотрел на его лицо — мокрое от слёз, искажённое болью, но всё равно красивое, всё равно золотое — и чувствовал, как пустота внутри заполняется. Чем? Не важно. Главное — не пустота. — Радовать я готов был благодарного, удивлённого мальчика, — сказал он тихо, почти себе. — А капризного царевича только так и надо. Илья не ответил. Только всхлипнул в подушку и зажмурился ещё крепче. Хотелось домой, к маме хотелось, а больше к ребятам, рассказать, пожаловаться, поделиться. И умолчать о происходящем, о том, что он стал для кого-то сродни вещи. Когда всё кончилось, Пётр отстранился, развязал шнурок на запястьях, откинул его небрежно, чуть помассировал руки Ильи, дрожащие от неудобной позы, и встал. Посмотрел на Илью — скорчившегося, дрожащего, с размазанной по щекам влагой. Всё ещё красивый, даже такое положение не испортило его. Но лучше бы он стонал от удовольствия, а не от страха. Всё бы звучало ещё слаще. — Пора взрослеть, сокровище, — сказал ровно, но внутри ликующе. — Больше скучно не будет. И вышел, оставив Илью одного в комнате, полной золота, среди подарков, которые больше не радовали. За которые теперь придётся платить.