Золото

На следующее утро озеро принесло гостей. Пётр увидел их из окна северной башни — три лодки, полные людей, медленно приближающиеся к острову. В руках гребцов белые флаги с золотым солнцем посредине, на головах — дорогие шапки, узнаваемые даже издали. Послы. От царя. Он отвернулся и пошёл в зал, даже не взглянув второй раз. — Не хочу никого видеть, — бросил он пустоте, и пустота привычно приняла приказ. Но послы не уходили. Высадились на причал, топтались у ворот, стучали, кричали, звали. Пётр слышал их сквозь каменные стены — глухо, надоедливо, как мушиное жужжание. Он сидел в кресле, в темноте, и думал об Илье. О том, как тот лежал на подушках — связанный, мокрый от слёз, но всё равно светящийся. О том, как золотые волосы разметались по алой ткани. О том, как дрожали губы, когда Пётр входил в него. О том, как пахла кожа чем-то своим, тёплым, живым. Бессмертный провёл рукой по лицу. Вокруг, в зале, грудами лежало золото — монеты, слитки, кованые венцы. Всё его богатство мёртвое, пустое. Ни одно сокровище не стоило того, чтобы оторваться от воспоминаний о вчерашней ночи. — Господин! — Голос стража у дверей вырвал из забытья. — Послы не уходят. Требуют встречи. Говорят, от царя Романа грамота. — Не нужна мне грамота. — Они кричат, что не уйдут с земель, пока не увидят царевича живым и здоровым. Пётр усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Живым и здоровым, — повторил он. — Он жив. Здоровее не бывает. Скажи им, что царевич в полном порядке. И пусть убираются. Страж из железа ушёл. Через минуту донеслись крики с берега — послы не соглашались, требовали, грозили гневом царя. Пётр не слушал. Он уже шёл по коридору, туда, где в золотой комнате, среди подарков, лежало его золото. Лежало и ждало. Может, плакало. Может, ненавидело. Может, снова требовало чего-то. Плевать. Он хотел видеть Илью. Хотел смотреть на эти волосы, на эти глаза, на это тело, которое наконец-то стало его по-настоящему. Лодки послов так и остались у причала, но Пётр не обернулся. Илья стоял у окна, когда колдун вошёл. Увидеть его на ногах, увидеть его почти здорового — своего рода сильное удовольствие. Ведь на минуту бессмертному показалось, что от одного бело-золотого флага всё в пустом сердце поменялось. Будто бы одно присутствие флагов могло повлиять на его Илью, могло отнять его. Свет серого утра лился сквозь решётку, падал на фигуру, одетую в тончайшую ткань. Рубаха — почти невесомая, расшитая золотыми узорами по вороту и рукавам, но такая прозрачная, что не скрывала ничего. Розовые соски темнели сквозь ткань, мягкие плечи просвечивали, светлые волосы всё равно даже в блеклости всего происходящего отливали золотом. Пётр замер на пороге. Красивый. Даже после вчерашнего, даже со следами странных укусов на щеках, которые Илья, видно, пытался стереть, но не до конца справился. Наказанный, униженный, но всё равно сияющий. Подарок, который он принял, как подобает правителям, и теперь мог любоваться снова и снова. Илья обернулся на звук шагов. В глазах — не страх, не покорность. Что-то другое. Умное. Куда более толковое, чем Пётр мог себе представить. Не мог же Илья за одну ночь так поумнеть. — За мной приехали, — сказал он, и голос его прозванивал монетками. Даже в этом Илья представляет ценность. — Я видел лодки. Послы от батюшки. Они заберут меня домой. Пётр остановился посреди комнаты. Смотрел на него, не отрываясь. — Заберут, — повторил Илья, делая шаг вперёд. Ткань колыхнулась, открывая ещё больше. — Ты не посмеешь меня держать. Они не уйдут без меня. — Ушли, — ответил Пётр ровно. — Что? — Илья замер. — Твои послы. Уплыли обратно. Я не вышел к ним. Илья смотрел на него, и в глазах медленно разгоралось живое, капризное, детское, с чем Пётр уже успел познакомиться. — Ты не мог, — выдохнул он. — Они не могли уйти. Они же видели, что я здесь! Они же… — Они видели пустой берег и закрытые ворота, — перебил Бессмертный. — И уплыли. Потому что я так сказал. Илья дёрнулся, будто его ударили. Губы задрожали, но он сжал их, пытаясь удержать лицо. — Я хочу домой, — сказал он, и в голосе прорезалась знакомая требовательная нотка. — Ты слышишь? Я хочу домой! За мной приехали! Отпусти меня! Кощей шагнул к нему. Илья попятился, упёрся спиной в подоконник — обиженный, злой, совсем юный, но уже такой знающий цену. Приехал, погулял, потребовал от щедрого, покоренного его красотой правителя всё, что желал, и решил сбежать, решил, что он тут на время, что он просто гость. — Отпустить? — переспросил Пётр тихо. Всё же сказал то, о чём думал всё это время, то, что оставил щель для него. — Ты думаешь, я тебя держу? — А что же это? — Илья обвёл рукой комнату, свою прозрачную рубаху, следы на запястьях и шее, которые ещё не прошли. — Что это, по-твоему? — Это ты сам выбрал, — ответил Пётр, останавливаясь в шаге от него. — Два месяца назад я бы отпустил тебя. Не нужен ты мне был. Ни ты, ни твои капризы, ни твоя глупая радость от побрякушек. — Илья смотрел на него, не понимая. — А потом ты начал принимать подарки, — продолжал Пётр, и голос его становился жёстче. — Ты брал их. Радовался. Требовал ещё. Ты сам впустил меня в свою жизнь, царевич. Сам сделал себя моим. — Я не… — Ты принял моё золото, — перебил Пётр. — Мои игрушки. Мою заботу. Ты остался здесь не потому, что я запер дверь — дверь была открыта. Ты остался, потому что тебе было хорошо. Потому что тебе нравилось получать, не отдавая ничего взамен. Илья молчал. Только дышал часто-часто, и в глазах блестело. — А теперь, — Хозяин шагнул ещё ближе, почти вплотную, — теперь ты мой. Потому что я так решил. И потому что ты сам согласился на это, когда надел первый перстень. Он протянул руку, взял Илью за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты мой, — повторил он. — Будешь здесь. Столько, сколько я захочу. А хочешь домой — надо было не брать то, что оплатить не можешь. Илья дёрнулся, пытаясь вырваться, но Пётр держал крепко. — Пусти, — выдохнул он, и голос сорвался. — Пожалуйста, пусти. Я всё верну. Все твои подарки. Камни, тряпки, игрушки. Всё выкину в озеро, как ты хотел. Только отпусти. Пётр усмехнулся, будто это мёртвое золото имело для него хоть какую-то ценность. Просто железо, просто камни, ничего хорошего в нём никогда не было. — Выбросишь, а мне всё равно. Только вот не всё золото выбросишь. Волосы твои, — Пётр запустил в них руку, сжал пряди у корней, потянул, заставляя Илью запрокинуть голову. — Золото. Чистое золото. Я такого никогда не видел. Их выкинуть не сможешь. Илья всхлипнул, но не вырвался. Только смотрел в серое небо за окном, где ещё недавно виднелись лодки. Пётр второй рукой провёл по его груди — сквозь тонкую ткань, по соску, который тут же затвердел. — А глаза, — продолжил он, касаясь губами уха. — Сапфиры. Самые дорогие в моей коллекции. Рядом с твоими глазами — стёкла дешёвые. Как ты их выкинешь? Илья дёрнулся, пытаясь отстраниться, но Пётр только крепче прижал его к себе, одной рукой продолжая сжимать волосы, другой — гладить грудь, живот, спускаясь ниже. — Кожа, — шептал он, водя пальцами по напряжённому телу. — Жемчуг. Тёплый, живой жемчуг. Ни у одной царевны такого нет. Сможешь его мне вернуть? — Пусти, — выдохнул Илья, но голос не слушался, срывался. — Не пущу. — Пальцы его нашли то, что искали, сжались сквозь тонкую ткань, и Илья выгнулся, закусив губу. — Ты уже мой. Как все эти вещи, такой же мой. Он гладил его рукой медленно, по-хозяйски, ритмично, глядя, как меняется лицо Ильи — как боль и отчаяние мешаются с чем-то другим, непрошеным, стыдным. Он не вещь, он просто человек, свободный, но падкий на блеск, юный, ошибающийся человек, и потому не привыкший к иному. — Нравится побрякушки, прикосновения, — констатировал Пётр довольно. — Телу твоему нравится. Чем больше камней, тем больше радости в твоих глазах. Золото всегда тянется к золоту. — Нет, — выдохнул Илья, но тело выгнулось навстречу руке, что гладила ещё ниже и ниже. Пётр усмехнулся. — А помнишь своих друзей? — спросил он вдруг, не прекращая движений. — Андрея, Максима, Мишу? Илья замер на мгновение, но рука Петра не останавливалась, и дыхание снова сбилось. — Какие у них глаза? — спросил Пётр. — Какого цвета? Илья молчал, кусая губы. — Не помнишь, — ответил Пётр за него. — А девки, которые целовать тебя хотели? Как их звали? Какие они были? Тишина. Только дыхание, частое, рваное. — Ничего ты не помнишь, — сказал Пётр, усиливая движения. — Потому что не нужно тебе это. Ты людей не любишь. Ты любишь, когда на тебя смотрят. Когда трогают. Когда берут. — Неправда, — выдохнул Илья, но так обессиленно, так краснея от нарастающего удовольствия. — Правда. — Пётр развернул его к себе, заглянул в глаза. Голубые, мутные от слёз и чего-то ещё. — Кого ты сейчас видишь? О ком думаешь? Илья смотрел на него. Губы дрожали, но имя, которое он шепнул, вовсе не Андрея и не Миши. — Ты Бессмертный, — выдохнул он, и в этом титуле, ненавистном беднякам и нищим церковникам, смешалось всё — мольба, отчаяние и то непрошеное, что разгоралось внизу живота. — Умница, — Пётр поцеловал его в висок. — Ещё раз. — Бессмертный… — Ещё. — Колдун… Проклятый, — зашептал Илья, закрывая глаза от ненависти, стыда, и слёзы снова покатились по щекам, но тело уже не сопротивлялось, подавалось навстречу, искало жестокой ласки. Пётр смотрел на него — красивого, сломленного, но всё ещё сопротивляющегося где-то глубоко внутри, — и чувствовал, как пустота заполняется этим контрастом. Наконец-то он не рад. Наконец-то ему плохо и вместе с тем хорошо. Покорное тело, но тоскующая душа. Идеально. Пётр подхватил его под ягодицы и одним движением усадил на широкий каменный подоконник. Илья ахнул, вцепился ему в плечи, чтобы не упасть — холод камня резанул сквозь тонкую ткань, но тут же забылся, потому что Пётр уже развёл его ноги, закинул себе на пояс, прижимая ближе. — Смотри вниз, — приказал Пётр, кивая на озеро. — Видишь? Там твоя свобода уплыла. А я здесь, и всё теперь будет иначе. Илья всхлипнул, но послушно повернул голову. Серое небо, чёрная вода, пустота. Холод камня под ягодицами, горячие руки колдуна на бёдрах. — Рубаху сниму. — Одним движением он стянул тонкую ткань, обнажая Илью целиком — мягкая кожа на фоне грубого камня, золотые волосы, чистые кудри красоты невиданной, голубые глаза, в которых плескался страх и стыд. — Красиво, — выдохнул Пётр, оглядывая его. — Очень красиво. Колдун отошел, разглядывая царевича. Открой решетку да толкни его — не останется тогда на острове его ничего желанного. Но толкнуть — значит расстаться, значит не видеть больше прищура капризных глаз, не мочь представить его губы на себе. Да и выкидывать такое исключение — настоящее расточительство. Потому он, борясь с желанием, нашел в полке масло, щедро полил себе на ладонь, согревая, но на этот раз не тратил времени на долгую подготовку. Вошёл в него сразу двумя пальцами, резко, сухо, почти грубо. Сделать его своим снова, снова, раз за разом. Илья вскрикнул, дёрнулся, но Кощей прижал его к подоконнику, не давая уйти от боли. — Снова не нравится, — сказал он ровно. — Ты хотел живого? Вот оно, живое. Больно? Значит, чувствуешь. Пальцы двигались внутри, растягивали, но без той нежности, что была вчера. Быстрее, жёстче, причиняя боль, которая разбегалась по телу горячими волнами. Илья кусал губы, мотал головой, но с подоконника не сползал — держался за Бессмертного, вцепившись в его плечи, и ждал, когда это кончится. Или не кончится. — А теперь — смотри, — Пётр убрал пальцы, встал между его разведённых ног. — Смотри на меня. Илья поднял глаза. Мокрые, красные, но смотрящие, живые, стыдливые, обидные. Как же ему плохо, как же вместе с тем сладко. Пётр вошёл в него одним толчком — глубоко, сразу, без предупреждения. Царевич закричал, запрокинув голову, ударился затылком о камень, но даже не заметил боли. Его глушила боль внутри и руки жёсткие, что не отпускали. Царевич сжался, а потом расслабился, потому что боль внутри казалась правильной. Нужной. — Ты мой, — сказал Пётр, начиная двигаться. Жёстко, ритмично, вбивая каждое слово в податливое тело. — Вещь. Слышишь? — Царевич, — выдохнул Илья сквозь слёзы. — Я царевич. — Царевич, — согласился Пётр, не прекращая движений. — Который сейчас раздвинул ноги за глупые подарки старого злого колдуна. Илья всхлипнул, но возразить ему нечего. Ноги его и правда разведены, обхватывали пояс Петра, тело подавалось навстречу каждому толчку, и даже сквозь боль пробивалось что-то другое — тёплое, тянущее, непрошеное. — Даже царевичи хотят, — продолжал Кощей, наклоняясь к самому уху. — Даже царевичи возбуждаются. Даже они раздвигают ноги перед теми, кто сильнее, перед теми, кто подарит то, чего в их царстве никогда не бывает. Он входил глубоко, почти выходя и снова вбиваясь, и Илья уже не сдерживал стонов — они рвались из горла вместе со слезами, вместе с титулом, которое он шептал, сам не замечая. — Пожалуйста… — Вот так, — Пётр поцеловал его в шею, в ключицу, в мокрую щёку. — Ты мой. Мой царевич. Моё золото. Илья жался к нему, несмотря на боль, несмотря на унижение, несмотря на всё. Жался, искал тепла, искал защиты у того, кто его ломал. А за окном, за его спиной, серое небо отражалось в чёрной воде, и лодок не осталось. Только пустота. Только Пётр внутри. Только это новое, страшное, сладкое чувство, которое разрасталось внизу живота, мешаясь с болью и отчаянием. — Я… — выдохнул Илья, не зная, что хочет сказать. — Ты кончишь, — перебил Пётр, ускоряясь. — Кончишь сейчас, глядя на то место, где уплыли твои спасители. И запомнишь этот миг навсегда. Илья закричал, когда оргазм накрыл его — резко, без предупреждения, выкручивая каждую мышцу. Кричал и плакал одновременно, вцепившись в Петра, прижимаясь к нему, ища спасения от самого себя. Пётр кончил следом, глубоко внутри, сжимая его бёдра так, что наверняка останутся синяки. Несколько мгновений они сидели неподвижно — Илья на холодном подоконнике, колдун между его ног, тяжело дыша. Потом он отстранился, поправил одежду. Посмотрел на Илью — растрёпанного, мокрого, с размазанной по щекам влагой, с дрожащими губами. — Красиво, — повторил он. — Очень красиво. И вышел, оставив Илью одного — голого, на холодном камне, у окна, за которым, кажется, больше никогда не будет лодок.

***

Пётр шёл по коридору и не узнавал сам себя. Губы растянулись в улыбке. Давно забытое движение лицевых мышц — он и не помнил, когда в последний раз улыбался просто так, без насмешки, без злости. Сейчас улыбка жила сама по себе, тёплая, почти довольная. Остановился у окна в галерее, посмотрел на озеро. Чёрная вода, серое небо — всё как всегда. Но сегодня мир казался другим. Ярче. Интереснее. В голове крутилось одно имя — Илья. Как он сидел на подоконнике, голый, с разведёнными ногами, с мокрым от слёз лицом. Как вскрикивал, когда тот входил в него. Как шептал проклятое имя, то, что ему противно, но в устах сладких звучащее так нежно. Он звал его между всхлипами и стонами. Как жался, искал тепла, несмотря на боль. Идеальный. Совершенный. Его. Пётр прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло тело Ильи — бархатное, тонкое, но с силой, которая чувствовалась под кожей. Золотые волосы, вихри, лежащие по серому камню. Голубые глаза, мутные от слёз, но смотрящие на него, только на него. — Наказание… Великолепная пытка, — выдохнул Кощей одними губами. Он оттолкнулся от окна и пошёл дальше. В сокровищницу. В главный зал, где хранилось самое дорогое, что он собирал веками. Нужно выбрать подарок. Не очередную безделушку, не игрушку, не тряпку. То, что достойно такого тела. Такого голоса. Такого покорного, но всё ещё живого взгляда. Пётр перебирал сокровища мысленно, пока шёл по мраморным коридорам. Золотые серьги? Слишком обыденно. Ожерелья с самоцветами? Носил уже, не впечатлило. Механические диковинки? Тоже дарил, быстро наигрался. Нужно что-то особенное. Царское. То, что покажет Илье его место — и его ценность одновременно. В голове всплыла картина: корона, как у отца его, только лучше. Тонкая, золотая, с единственным камнем — голубым сапфиром, в цвет его глаз. Такая, что подчеркнёт золото волос и синеву глаз, не затмит, а дополнит. Пётр улыбнулся шире. Илья будет хорош в достойной оправе. Лёжа на подушках, голый, только золото на голове и синий камень надо лбом. Или стоя на коленях, глядя снизу вверх, с этой диадемой в светлых волосах. — Да, — сказал Пётр вслух. — Именно. Он свернул к мастерской — там, за дверью, которую никто не открывал столетиями, хранились инструменты и материалы. Диадему нужно сделать самому. Чтобы каждый лепесток, каждый завиток был выкован его руками. Для него. Для его царевича, что никто не посмеет от него забрать. Пётр толкнул тяжёлую дверь и шагнул в полумрак мастерской. Впереди ждала работа. А награда — там, в золотой комнате, у окна, смотрит на серое небо и ждёт. Даже если сам не знает, что ждёт именно этого.