Золото

Илья долго сидел на подоконнике, не двигаясь. Холод камня давно перестал чувствоваться — тело онемело, как и душа. За окном серая пустота, только черная вода да серое небо, сливающиеся в одной точке где-то далеко-далеко, где плыли лодки. Потом дверь скрипнула снова, этот звук начинал порядком раздражать. — Царевич? — синяя птица влетела в комнату, заметалась под потолком, опустилась на спинку кресла. — Ты здесь? Я не могла залететь, там… там закрыто. Что случилось? Ты плакал, Илья? — птица склонила голову, чёрные глазки внимательно смотрели на него. — Ты слышишь меня? Что с тобой? Он медленно слез с подоконника. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за стену ногтями, больно проехался по камню, пальцы зажгло. Птица вспорхнула, заволновалась, но Илья уже шёл — к сундуку в углу, к кучам вещей, которые заполняли комнату, описывали ее, создавали вид, говорили. Всё для него, всё его. Открыл крышку. Пусто, отличное место. Илья огляделся. Руки двигались сами, без участия головы. Первый полетел кафтан синий, который он так любил. В сундук. На самое дно, чтобы не видеть его больше. За ним — рубахи, одна за другой. Прозрачная, в которой его… унизили у окна — туда же, комком, даже не сложив. Тело собственное отвратительно. Отвратительно. Камни. Те, что лежали в вазах вместо фруктов и конфет, которыми он любовался первые недели. Илья сгребал их горстями, ссыпал в сундук — они звенели, стукались друг о друга, но он не смотрел. Книги с цветными рисунками. Любил пролистать от скуки, картинки разглядывал, буквы незнакомые. Все до одной — в сундук. Игрушки мягкие. Механические звери, музыкальные шкатулки, золотые кости. Илья швырял их не глядя, и они падали сверху на груду тканей и камней, что-то билось, ломалось, но не жалко, совсем не жалко. Птица металась вокруг, не понимая. — Илья, что ты делаешь? Это же… Это же твои вещи! Ты их так любил! Вещи? Ему дали ясно понять, какие вещи нужно любить. Царевич подошёл к креслу, где висели ещё какие-то наряды — сдёрнул, бросил в сундук. Поднял с пола забытую брошь — туда же. Комната пустела на глазах. Оставалось только самое необходимое — кровать, стол, пара стульев. И гора в сундуке, которая уже не закрывалась. Илья захлопнул крышку. Навалился сверху, пытаясь защёлкнуть замок — тот не поддавался, слишком много всего напихано. — Помоги, — сказал он впервые за всё время. Голос сел, сорвался. Птица подлетела, ткнулась клювом в замок, но тот даже не шелохнулся. — Не лезет, — пропищала она растерянно. Илья выдохнул. Отступил на шаг, посмотрел на сундук. Потом на дверь. Ухватился за ручку, открыто… ему теперь все двери открыты, потащил. Сундук стал еще тяжелее — неподъёмный, кажется, но Илья тащил, не чувствуя веса. По полу, через комнату, к двери. Птица металась вокруг, не зная, помочь или не мешать. Дверь открылась — Илья толкнул её ногой, выволок сундук в коридор. Поставил у стены. Выпрямился, тяжело дыша, слава богу, вышвырнул. Птица вылетела следом, уселась на крышку. — Илья, что это? Зачем? Он посмотрел на неё пустыми глазами. Потом перевёл взгляд на сундук, на груду вещей, которые совсем недавно казались сокровищами. — Надоело, — сказал он с равнодушной злостью, такой несвойственной ему. Развернулся и ушёл обратно в комнату. Дверь за собой не закрыл, какой в этом смысл, теперь уже нет вовсе смысла что-либо делать, кроме как отказать, сопротивляться, кричать и проситься домой. Птица осталась сидеть на сундуке в пустом коридоре, глядя вслед царевичу, который только что выставил за порог всё, что делало его пленником. Или — всё, что делало его счастливым. Теперь уже не разобрать. Илья заполз под одеяло с головой, зажмурился, пытаясь спрятаться от всего сразу. От боли в теле, от пустоты в груди, от серого света за окном. Хотелось домой. В свои покои, где пахнет воском и сушеными травами. Где матушка вечером заходит поправить одеяло, поцеловать в лоб, посидеть рядом, если не спится. Она сказки рассказывала. Длинные, тягучие, как мёд. Про Ивана-дурака, про Жар-птицу, про Кощея Бессмертного, который злой, старый и страшный и на досуге крадёт царевен. Врут сказки. Кощей не страшный. Кощей — красивый, но жестокий. В нём нет ничего, кроме холода и золота. И золото это мёртвое, и сам он мёртвый, и даже когда внутри Ильи горячий, жадный — всё равно мёртвый. Илья сжался в комок под одеялом. Хотелось яблок. Простых, какие на ярмарке ему подавали — кислые, хрусткие, сок по подбородку течёт. Хотелось, чтоб Андрей рядом стоял и ржал над его перекошенной рожей. Хотелось, чтоб Миша в плечо толкнул после речки и сказал: «Царевич, а у тебя губы синие, как у покойника». Ничего этого нет, и дома будто бы больше нет. Никогда не будет. Потому что он сам, дурак, полез в эту сказку, поверил послам, позарился на чужое золото. А золота у него и так достаточно, и сапфиров, как оказалось, и даже жемчуга полным-полно. Илья приподнял голову, выглянул из-под одеяла. Комната наконец-то стала пустой, почти чужой — без привычных груд вещей, без блеска камней, без пёстрых тканей. Только кровать, стол, камин. И серая полоска неба в окне. Послы наврали, заманили его сами, заманили. Илья понял это вдруг, ясно и отчётливо. Наврали про богатство, про чудеса, про птиц механических и сады золотые. Кощей, может, и правда богат — золотом, камнями, мёртвыми сокровищами. Но что с того? У него нет никого. Ни жены, ни детей, ни друзей. Ни дурака Андрея, чтоб под боком толкался, ни матушки, чтоб сказки на ночь рассказывала. Даже крестьян у него нет — только пустые чёрные деревни, где никто не живёт, да камни, камни, камни. Он бедный. Беднее старого солдата, что на паперти милостыню просит. Потому что солдата, может, кто-то когда-то любил. Мать, жена, дети — пусть умерли, пусть забыли, но были же. А Кощея — никто. Никогда. Илья зажмурился, но перед глазами стояло лицо колдуна. Красивое, молодое, с глазами старыми-старыми. В них не было ничего. Только пустота и голод — не по еде, по живому телу, которое можно измучить как себе угодно. — Бедный, — прошептал Илья в подушку. — Ты бедный, бессмертный. И сам не понял, кого жалеет — его или себя.

***

Пётр шёл по коридору с тяжёлым сердцем. Странное дело — он не чувствовал такого уже сотни лет. Волнение. Почти мальчишеское, глупое, нелепое желание угодить, переплетённое с отвращением от кислости красивого лица. В руках он нёс венец. Золото тончайшей работы, с семью синими камнями — под цвет глаз Ильи. Камни он выбирал сам, из самой дальней сокровищницы, те, что помнили ещё те времена, когда он сам был человеком. Каждый лепесток венца он выковал вчера ночью, не доверяя ни стальным слугам, ни магии. Только свои руки, только своё тепло. Илья должен улыбнуться. Пётр толкнул дверь и замер на пороге. Роскошная спальня царевича пуста. Не в смысле — без Ильи. Илья жив, здоров, почти цел — лежал на кровати, закутанный в одеяло, в самой простой одежде, какую Пётр только видел у него. Твёрдая красная рубаха, тёмные штаны — всё, без вышивки, без золота, без камней. Но комната… Пётр огляделся. Исчезли кучи нарядов, которыми привычно завалены кресла. Исчезли камни из ваз. Исчезли книги, игрушки, безделушки. Только кровать, стол, камин — и на тумбочке у кровати что-то блеснуло. Пётр подошёл ближе, не веря своим глазам. Кольцо простое, позолоченное, которое Илья отверг с отвращением, даже не оценил работу. И это колечко лежало на тумбочке, одно-единственное среди пустоты, и тускло поблёскивало в свете камина. У Петра внутри что-то дрогнуло. Тёплое, давно забытое, почти нежное. Царевич так внимателен, выбрал то, что по душе, на самом деле выбрал. Он оставил его, из всего, что я дарил, он оставил только это. — Илья, — позвал он тихо. Фигура под одеялом дёрнулась, но не ответила. Пётр подошёл, сел на край кровати. Илья лежал лицом к стене, поджав колени к животу, и даже не обернулся. — Посмотри на меня. Илья не шелохнулся. Пётр протянул руку, взял его за плечо, перевернул на спину. Илья не сопротивлялся — только смотрел в потолок пустыми глазами. На щеках — сухие дорожки от слёз, губы искусаны, под глазами тени. — Я принёс тебе подарок, — сказал Пётр, и в голосе его не было привычной стали. Только тихая надежда. — Посмотри. Он развернул венец, положил Илье на грудь. Золото блеснуло в свете камина, камни зажглись синим огнём. Илья посмотрел. Закатил глаза обратно в потолок. — Красиво, — сказал он без голоса, просто шевельнул губами. Пётр ждал. Улыбки не дано. Радости не принесло. Только пустота и эта проклятая покорность, от которой внутри всё переворачивалось. Зачем он так изменчив? В любой другой день он бы уделил украшению внимание, но не сегодня. Сегодня ему просто плевать. — Ты не рад? Илья молчал. Долго, тяжело. Потом перевёл взгляд на тумбочку, где лежало кольцо. — Это осталось, — сказал он тихо. — Всё остальное я выкинул. Пётр проследил за его взглядом. Кольцо. Простое, позолоченное, недостойное даже взгляда царевича. И тепла в нём стало в сотни раз больше, в сотни тысячи раз больше, будто бы Илья нес ему какую-то важную из правед. — Ты оставил его, — сказал Пётр, и в голосе его дрогнуло то, чего не было сотни лет. Илья не ответил. Не мог же он сказать правду — что забыл про это кольцо, что оно завалилось за тумбочку и нашлось только сегодня, когда он отбрасывал от себя все подарки. Не мог же он разбить эту крошечную, глупую радость в глазах жёсткого колдуна, ведь злость его может обернуться болью. Пётр протянул руку, взял кольцо с тумбочки. Повертел в пальцах, посмотрел на Илью. — Надень, — приказал он. — Я хочу, чтоб ты его носил. Илья сел на кровати медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Исполнил приказ, протянул руку. Пётр надел кольцо ему на палец — тонкое, почти незаметное среди пустоты, где раньше красовались перстни. — И венец, — сказал Пётр, беря в руки золотой обруч. Даже в этой простой одежде всё ему к лицу. Илья не сопротивлялся. Только опустил голову, позволяя Петру надеть венец на свои светлые кудри. Золото легло на золото, синие камни вспыхнули у висков, отражая цвет глаз. Красиво. Очень красиво. Бессмертный смотрел на него — покорного, тихого, с пустыми глазами, но в венце, с кольцом на пальце — и чувствовал, как пустота внутри заполняется чем-то живым, чем-то, что он так давно мечтал ощутить. — Ты мой, — сказал он просто. — Сокровище. Илья молчал. Только смотрел куда-то сквозь Колдуна, сквозь стены, сквозь серое небо — туда, где уплыли лодки, где осталась мама, где пахло яблоками и живыми цветами. Илья закрыл глаза и позволил Петру любоваться собой. Венец холодил виски, кольцо жгло палец, а внутри стало еще более пусто и тихо, как в этом тереме. Как у самого Кощея. — Ты знаешь, — Пётр провёл пальцем по ободку венца, касаясь золота, касаясь волос Ильи, — дверь всегда была открыта. Илья дёрнулся, вскинул глаза. В них впервые за вечер появилось что-то живое — недоверие, надежда, страх. — Что? — Дверь. Твоей комнаты. — Пётр говорил спокойно, будто о погоде. — Я никогда не запирал её. Ни разу. — Врёшь, — выдохнул Илья. — Зачем мне врать? — Пётр усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Первую ночь ты сам не проверил. Поверил, что заперт. А потом… потом тебе стали нравиться подарки. Ты перестал дёргать ручки. Ты просто принимал. Илья смотрел на него, и в глазах голубых-голубых медленно разгоралось что-то страшное. Осознание. Что всё это время… что можно было… — Ты мог гулять по всему терему, уйти на улицу, — продолжал Пётр. — В любой день, в любую сторону, даже домой. Никто бы тебя не остановил. Никто не запер бы обратно. — Но лодки, — голос Ильи сорвался. — Лодки уплыли. Я видел. — Лодки уплыли, потому что я не вышел к послам. — Пётр пожал плечами. — Но ты мог выйти сам. Кричать с берега. Махать руками. Ты же царевич, тебя бы узнали. Илья молчал. Только смотрел куда-то в стену, и в глазах его медленно умирало последнее. — Ты сам себя запер, — сказал Пётр тихо. — Золотом. Игрушками. Собственной жадностью, запомни уже. Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна. За ним совсем темно, черно — ночь накрыла озеро, только редкие звёзды отражались в воде. Илья сидел на кровати, сжимая край одеяла. Венец на голове сбился набок, кольцо на пальце жгло. Опять принял подарки, опять в золоте. — Ты думаешь, я красивый, и ты трогаешь меня как женщину, и… и ты хочешь меня как женщину, — пробормотал Илья грустно, подбирая слова. Его брали больно, но страстно, ему дарили подарки, и это всегда был красивый мужчина. Неужели ему так сильно нужен царевич? — Я хочу этого, Илья. — А я не хочу, мне твоя нищета убогая не надо. Люди, даже самые из богатых, так себя не ведут. Они знакомятся, общаются, они не прячутся в тени! — воскликнул он, тут же пугаясь собственного голоса. Пётр молчал, слушал эту яркую вспышку эмоции, прекрасной живой эмоции, которую хотелось выпить досуха. — Ты, наверное, не привык, — Илья отвернулся, уставился в стену. — Не знаешь, как. Ты же бедный. Беднее старого солдата. Тебя никто не любил никогда. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивает огонь в камине. Пётр подошёл к кровати. Сел рядом. Ближе, чем надо. Илья чувствовал его тепло, его дыхание, его присутствие — жесткое, тёмное, заполняющее всё пространство. — Илья, — шепнул Пётр прямо в ухо, и от этого шёпота по спине пробежали мурашки. — Я сделал это всё для тебя, всё, что ты любишь, и ты отказываешься, тебе и этого мало? — Илья кивнул, не в силах говорить. Щёки горели, сердце колотилось где-то в горле. — Тогда, — Пётр отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо, глаза, губы, — сам начни вести себя как человек. Начни платить тем, что хочешь получить. Илья замер. Руки сжались в кулаки. За что он еще должен заплатить? — Ты не благодаришь меня, — сказал Пётр, и в голосе его появилась знакомая сталь. — Ни разу не сказал спасибо. Ни за венец, ни за кольцо, ни за все те подарки, что я тебе дарил. — Я не просил, — выдохнул Илья. — Ты брал. — Пётр взял его за подбородок, повернул к себе жестко, больно напоминая глупому мальчишке место. — Брал и требовал ещё. А теперь не благодаришь. Он наклонился ближе. Губы почти касались губ Ильи. — Значит, благодарность я возьму сам. Илья не успел ничего сказать — Пётр уже рвал с него простую рубаху, уже валил на спину, уже разводил колени, и в глазах его горело что-то тёмное, голодное, требовательное. — Будешь благодарить, — шептал он, входя в него резко, без подготовки. — Каждым вздохом. Каждым стоном. Каждым разом, когда кончишь. За этот венец. Илья лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок, думал, что еще сказать, как задеть вечного Колдуна, если уже разозлил, то насладиться его слабостью. Венец съехал набок, золотой обод давил на висок, но сил поправить не было. Пётр нависал над ним, смотрел сверху вниз, и в глазах его горело что-то, от чего внутри всё переворачивалось. — Ты назвал меня нищим, — сказал Пётр негромко. Голос ровный, спокойный, но Илья уже знал — это спокойствие опаснее любого крика. Кощей зол. Кощей уже снял с него последнюю тканную броню. — Нищим, — повторил Илья, чуть усмехаясь, будто бы не боялся. — Беднее старого солдата. Бессмертный медленно, очень медленно расстегнул ворот своей рубахи. Ткань поползла вниз, открывая плечи — широкие, сильные, с чёткими линиями мышц под бледной кожей. Илья смотрел, не в силах отвести взгляд. Ко всему своему ужасу Кощей оказался отвратительно, безнадежно красив. В минуту Илью будто бы что-то ударило, и разум помутнел, но он изо всех сил тряхнул головой, промаргиваясь и вырывая каплю сознания. — Скажи, царевич, — Пётр стянул рубаху совсем, бросил на пол. — Как может быть нищим тот, у кого в руках такое золото? Он наклонился, провёл ладонью по груди Ильи, по животу, ниже. Медленно. Невыносимо медленно. Илья выдохнул сквозь зубы, пытаясь не дёрнуться навстречу. — Ты, — сказал Пётр, разглядывая его как драгоценность. — Ты моё золото. Моё единственное сокровище, которое дышит, стонет, смотрит на меня со страхом и хочет одновременно. Илья открыл рот, чтобы возразить. Он отошёл на шаг и не торопясь снял штаны. Илья видел его всего — стройное, сильное тело, длинные ноги, узкие бёдра, широкую спину, которая переливалась мышцами при каждом движении. Красивый. Как те заморские послы, о которых рассказывали купцы — европейские, тонкие, породистые. Илья не испытывал отвращения. Это было хуже всего. Его голову будто бы подменили, мир вокруг всё такой же тёмный, но уже не страшный. Пётр вернулся на кровать, лёг рядом. Не касаясь, просто рядом, так близко, что Илья чувствовал жар его тела. — Ты просил живого, — сказал Пётр, глядя в потолок. — Ты хочешь, чтобы тебя обнимали, целовали, хотели. Я дам тебе это по-своему, но дам. Я больше не спрячусь в тени. Рука Петра легла на бедро Ильи. Просто легла, не двигаясь. Илья затаил дыхание. — Будешь просить, — продолжал Пётр. — Будешь умолять. Будешь выгибаться и стонать. А когда я решу, что ты готов — тогда войду. И ты поблагодаришь меня. — Не дождёшься, — выдохнул Илья. Что-то в нём ещё готово бороться за свою честь, но это что-то таяло под каждым взглядом тёмных глаз. Пётр усмехнулся. Усмешка вышла тёмной, предвкушающей. — Посмотрим. Он начал медленно. Очень медленно. Гладил — по ногам, по животу, по груди. Проводил пальцами по соскам, едва касаясь, и Илья вздрагивал, проваливаясь куда-то между желанием оттолкнуть и желанием прижаться. — Красивый, — шептал Пётр, скользя ладонью по внутренней стороне бедра. — Самый красивый. Моя царица. — Я не царица, — выдохнул Илья. — Царица, — возразил Пётр, наклоняясь к его уху. — Моя. Потому что ничего не просишь. А то, что просила — тебе не нужно. Ты сам это понял, выкинул весь мусор, умница. Его губы коснулись шеи, ключицы, спустились к груди. Язык описал круг вокруг соска, и Илья выгнулся, закусив губу. — Не смей кусать, — Пётр взял его за подбородок, разжал зубы. — Хочу слышать. Его губы коснулись бледной кожи под подбородком. Чуть куснул, оставил след. Только бы Илья издал какой-то сладкий звук, только бы еще больше распалил его дёрнувшийся в интересе член. Бессмертный бёдрами прижался к бёдрам Ильи, тронул его своим теплом, еще больше раздвигая великолепные ноги. Кощей уже представил, как Илья будет стонать, как он раздвинет его ягодицы, как юноша сам попросит взять его. Даже если ему всё равно придётся немного надавить на него, он получит желаемое. И он подпустил свои желания ради этой цели. Взял ещё мягкий член Ильи в свои руки и, кусая шею, горло, ключицы, повёл рукой вперёд, сжал у основания излишне грубо, сохраняя в Илье эту желанную боль. Он опустился ниже, лаская его грудь, соски, живот, гладил руками ноги, с жадностью сжимал их, когда от очередного толчка в кулак Илья задрожал. Кощей не позволил ему дёрнуться, отпустил из руки возбуждение и двинул к себе ближе, притираясь своим членом к его ещё мягкому растянутому колечку мышц. Бессмертный кусал его выступающие рёбра, когда он неосозноно изгибался, тонкую шею, когда он дёргался, кусал, втягивал кожу, гладил и облизывал. Всего Илью целиком, кроме того, чего он осознанно желал, того, чего боялся и хотел. — Пожалуйста, — вырвалось у него, когда Пётр в очередной раз отстранился, оставляя тело дрожащим от неудовлетворённого желания. — Что — пожалуйста? — Пётр смотрел на него сверху, красивый, спокойный, с лёгкой улыбкой. — Возьми… прекрати это. — Илья уже одурманен тут, и золота не нужно, царевич вёлся на что-то больше, чем дорогие подарки. И пусть ему будет позже больно, сейчас так сладко, так хотелось продолжения, ещё больше объятий, даже таких болезненных, ещё больше укусов. — Не так, или ты правда хочешь, чтобы я прекратил? Пётр перевернул его на живот, приподнял бёдра, подложил подушку. Илья уткнулся лицом в простыни, сжимая их зубами. — Молчишь… тогда терпи, — сказал Пётр, и его пальцы, щедро смазанные маслом, вошли в Илью. Медленно. Невыносимо медленно. Он растягивал его с терпением ювелира, находя какие-то точки внутри, от которых Илья забывал дышать. Каждое движение — пытка, потому что мало, потому что не то, потому что хочется больше, глубже, жёстче. Илья уже не сдерживал стоны. Он выл в подушку, выгибался, подавался назад, ловя руку Петра, умоляя без слов. — Проси, — приказал Бессмертный, убирая пальцы. — Возьми меня, — выдохнул Илья, не узнавая свой голос — хриплый, срывающийся, жалкий. Он бы в жизни этого не сказал, но именно сейчас, именно в это мгновение. — Пожалуйста, возьми. — Ещё. — Я прошу, я умоляю, я… — слова путались, мешались со слезами. — Я всё сделаю, всё скажу, только помоги, пожалуйста. Да не может этого быть! Мальчишка сдался так скоро, всего несколько движений по члену, пара трепетных подарков и немного влияния. Илья сдался, Илья сам потянулся. Невиданная щедрость. Пётр медленно, издевательски медленно вошёл в него, и царевич закричал — от облегчения, от наполненности, от того, что это наконец случилось, будто боли не осталось, будто ему правда в сласть вот так лежать и чуть ли не самому не двигаться навстречу. Пётр толкнулся внутри него — глубоко, сильно, но всё так же медленно, растягивая каждое мгновение. Илья подавался навстречу, ловил каждый толчок, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. — А теперь, — Пётр наклонился к самому уху, голосом хриплым от сдерживаемого желания, — поблагодари меня. Илья замер. Внутри всё боролось — унижение, гордость и это проклятое тело, которое хотело продолжения, которое было готово на всё, этот разум, затуманенный потом и неудовлетворенностью, голосом бархатным над ухом, запахом мускусным. — Мне не за что благодарить, — выдохнул он и тут же пожалел о сказанном. Венец качнулся на голове, напоминая это место, что он всё ещё занимал. — Есть за что. — Пётр почти вышел из него, останавливая движения. — Или останешься так. Неудовлетворённый. Весь вечер. Всю ночь. Илья всхлипнул. Ещё миг борьбы — и слова, чужие, противные, вырвались из горла: — Спасибо. — Сказал так тихо, словами непривычными, обидными. За что он благодарил? Сам не знал. — Я не слышу. — Спасибо, — почти крик. — Спасибо, спасибо за всё, спасибо, что взял меня, спасибо… Пётр вошёл в него резко, глубоко, и Илья закричал, разряжаясь, кончая на простыни, на подушку, на свои руки — вместе с колдуном, который сжимал его бёдра до синяков и шептал в затылок: — Моя. Моя царица. Моё золото. — Он кончил в него, сам не понял в какой момент, всё, чего он хотел услышать, сбылось. Илья дёрнулся, расслабляясь и опадая из его кольца, из его рук. Пётр тяжело дышал ему в спину, Илья утыкался лицом в мокрую подушку и не мог понять, почему внутри пустота пополам с чем-то тёплым, с чем-то, чему впервые он не нашёл описания. Пётр отстранился, перевернул его на спину. Посмотрел в глаза чуть мутные от пелены послеоргазменной боли и пустоты. Провёл пальцем по мокрой щеке, по губам, по венцу, который чудом держался на растрёпанных волосах. — Красивая, — сказал он тихо. — Моя. Илья не ответил. Только смотрел в потолок и чувствовал, как кольцо на пальце жжёт кожу, будто бы оно и есть источник всего его бессознательного безумия.