Золото

Так пошли дни. Илья просыпался и первое мгновение не знал, где он. Потом память возвращалась — и вместе с ней тяжесть в груди, с которой приходилось учиться жить. Утро начиналось одинаково. Он открывал глаза, смотрел в расписной потолок, слушал тишину. Птица иногда прилетала, садилась на спинку кровати, ждала. Но Илья молчал, и она улетала. Завтрак появлялся на столе сам — горячий, красивый, но будто нарочно сделанный невкусным. Пересоленным или пресным, слишком жирным или совсем сухим. Илья ковырял еду ложкой, съедал несколько кусков, отодвигал тарелку. Потом — одежда. Каждое утро в шкафу висел новый наряд. Тонкое полотно, тяжёлый шёлк, золотое шитьё, самоцветы на вороте. Илья выбирал что попроще, одевался перед зеркалом, не глядя себе в глаза. И шёл гулять. Терем открывался перед ним — бесконечные коридоры из мрамора с золотыми прожилками, высокие залы с лепниной под потолком, драконы из чёрного камня с рубиновыми глазами, галереи с окнами на мёртвое озеро. Всё это было красиво. Очень красиво. Илья научился это видеть — но не чувствовать. Он бродил часами. Заходил в библиотеку, листал книги с картинками, не читая. Садился у окна в зале с драконами, смотрел, как серый свет меняет оттенки камня. Спускался в сад под стеклянным куполом, трогал золотые листья, слушал, как они звенят друг о друга. Красота в этом царстве везде, но внутри, под этой красотой, Илья теперь знал правду. За всё нужно платить. Он здесь не гость. Не царевич, которого пригласили погостить. Он — вещь. Игрушка. Утеха для одинокого бессмертного, у которого за сотни лет не появилось никого ближе, чем механические птицы и каменные драконы. Илья думал об этом, глядя на чёрную воду за окном. Думал, когда проходил мимо запертых дверей, за которыми, может быть, хранились настоящие сокровища. Думал, когда вечером возвращался в свою комнату. Кощей приходил не каждую ночь. Иногда через день, иногда через два. Илья перестал считать, перестал ждать. Просто ложился в кровать и смотрел в потолок, пока дверь не открывалась. А когда открывалась — он покорно принимал то, что приходило. Потому что знал: за всё нужно платить. И эта плата — единственное, что от него требуется, единственное, что он может дать. Иногда, в редкие минуты, когда вечный хозяин засыпал рядом — или делал вид, что засыпает, — Илья смотрел на его лицо. Красивое, молодое, с тонкими чертами и тёмными ресницами. И думал: а он ведь правда бедный. Беднее всех нищих на земле. Потому что нищие просят милостыню у живых, а ему просить не у кого. Илья отворачивался к стене и закрывал глаза. Утром всё повторялось сначала. Вечера складывались в узор, который Илья выучил наизусть, но каждый раз велся заново. Колдун появлялся в дверях всегда неожиданно — даже если Илья ждал, даже если следил за тенями за окном. В руках у него неизменно была новая вещь. Золотая. Красивая. Такая, от которой у Ильи перехватывало дыхание, даже когда он знал, чем всё кончится. — Смотри, — говорил Пётр, и в голосе его звучала та особенная, тёплая нотка, которая появлялась только в эти мгновения. — Это тебе. Илья смотрел. Брал в руки, вертел, разглядывал. Тонкая работа, камни, сияние металла — всё это отзывалось где-то глубоко, в той части души, которая так и не научилась равнодушию к красоте. — Спасибо, — выдыхал он, и эти слова искренние, хотя минуту назад он клялся себе, что не скажет ни слова. Кощей улыбался довольно, хищно. Садился рядом. Слишком близко. Илья чувствовал жар его тела, запах — чистый, без примесей, просто запах человека, пусть и мёртвого, но человека, к которому он уже привык. И внутри начинало тянуть медленно, сладко, невыносимо. — Нравится? — спрашивал Бессмертный, проводя пальцем по ободку подарка, касаясь заодно и пальцев Ильи. — Нравится, — отвечал Илья, и голос уже садился, как только в его руках оказывалось что-то такое, он на время терял голову от восторга. И тогда Кощей наклонялся ближе, губы его оказывались в миллиметре от губ Ильи. Тёплое дыхание, почти касание. Илья замирал, приоткрывал рот, ждал. И ничего. Он отстранялся, забавленный реакцией пьянеющего от золота мальчишки. Проводил рукой по щеке Ильи, по шее, по груди, расстёгивая рубаху. — Раздевайся, — говорил он просто, и Илья раздевался. Всегда. Быстро или медленно, глядя в глаза или отворачиваясь. Раздевался в любом случае. А дальше начиналось разное. Иногда Пётр брал его жёстко. Сразу валил на кровать, разводил ноги, входил без подготовки — сухо, резко, заставляя кричать и выгибаться от боли, которая тут же превращалась в сладкую тянущую волну, потому что подарок оказывался на нём или в его руках, и боль будто бы пропадала. Илья цеплялся за его плечи, царапал спину, стонал в голос, и колдун двигался в нём быстро, глубоко, не давая опомниться, пока оргазм не накрывал с головой, вышибая душу. Иногда — медленно. Тягуче, мучительно медленно он раздевал его сам, долго, смакуя каждое движение. Гладил везде, целовал грудь, живот, бёдра, но не губы. Никогда не губы. Доводил до исступления ласками, заставлял просить, умолять, а потом входил — и двигался так медленно, что Илья сходил с ума, кончая по нескольку раз, пока тот всё ещё был внутри. Всегда было хорошо. Даже когда больно — всё равно хорошо, потому что тело отзывалось, горело, летело в пропасть и разбивалось о сладость разрядки. Илья кончал каждый раз. Кричал, выгибался, впивался ногтями в спину Петра, и внутри разливалось такое тепло, что хотелось умереть и не вставать. А после, когда всё заканчивалось, Илья лежал обессиленный, мокрый, счастливый и несчастный одновременно. И тянулся губами. Всегда. Каждый раз надеялся, что его любят, что всё, что он придумал, свершится. Бессмертный лежал рядом — или сверху, или сбоку, — и Илья поворачивал голову, приоткрывал рот, искал его губы. Хотел поцелуя. Просто поцелуя, ничего большего. Нежного, долгого, как у людей, как у отца с матерью, как у царей с царицами. И Кощей вместо этого кусал. Впивался зубами в нижнюю губу, в шею, в ключицу, оставляя синяки. Или наклонялся к груди и вылизывал соски, пока Илья не начинал стонать снова, вцепившись в простыни, пока возбуждение не накатывало второй волной, хотя, казалось, сил уже нет. — Ты всё ещё жадный, мой царевич? — спрашивал Пётр хрипло в надежде получить отказ, но Илья всегда удивлял его согласием, и Илья кивал, потому что хотел. Всегда хотел этого внимания, этих рук, этого голоса, этого тела. Пётр давал ему всё. Кроме поцелуя. Илья знал это, помнил, но каждый вечер, получив новый подарок, поймав этот особенный взгляд, чувствуя близость тёплого тела, снова тянулся губами. Снова надеялся, снова велся. Потому что Пётр знал его слабости. Знал, что Илья любит золото. Любит красивые вещи. Любит, когда его хотят, когда берут, когда теряют голову от его тела. И он давал ему это — сполна, каждый раз по-новому, каждый раз так, что Илья забывал обо всём. А утром просыпался с стыдом в груди, смотрел на кольцо на пальце и думал: опять. Опять повелся. Опять развёл ноги. Опять лежал так, кричал, выл, умолял, опять не получил поцелуя. Любого вялого поцелуя взаимности. Потому что сам бы он хотя бы тянулся к губам. Пётр сидел в тёмном зале, окружённый горами мёртвого золота, и впервые за сотни лет не чувствовал пустоты. Странно. Тепло так и странно. В зеркале перед ним отражение комнаты Ильи. Царевич спал. Свернулся калачиком под одеялом, светлые волосы разметались по подушке, на пальце тускло блестело простое кольцо. Венец лежал на тумбочке — снял перед сном, но Пётр видел, как осторожно, как бережно он его положил. — Мой, — сказал колдун одними губами, и слово это отозвалось где-то в груди теплом, которого он не помнил уже сотни лет. Он думал об Илье постоянно. О его золотых волосах, о синих глазах, которые смотрят то с ненавистью, то с мольбой, то с этим проклятым ожиданием поцелуя. О его теле — гибком, сильном, податливом под руками. О его голосе — когда стонет, когда просит, когда кричит проклятия, но так сладко, будто имя. Имя. Пётр хотел его. Каждую ночь. Каждое утро. Каждую минуту, даже когда они были в разных концах терема. — Я заставил его, — думал Кощей, глядя на спящего Илью. — Я принудил. Я сломал, оморочил. И от этой мысли внутри разливалась странная, тёмная радость. Не потому что он был жесток. Потому что он смог. Потому что его силы, его воли, его упорства хватило, чтобы самый прекрасный из царевичей — светлый, золотой, избалованный ласками, поцелуями друзей и подруг, любимый всеми краснощекий юноша — оказался здесь. В его тереме. В его кровати и под ним. Илья падок на золото, он любит красивые вещи. Илья ведётся на подарки, на ласку, на внимание. И теперь он хочет не только их, он хочет того, кто этим всем обладает. Не просто терпит, как все прочие, что были до — хочет. Тянется за поцелуем, хотя знает, что не получит. Разводит ноги, хотя мог бы сжать их и умереть от неудовлетворённого желания, но сохранить свою гордость, а он только напротив выгибается — и всё это для него, для Петра. — Другие царевичи, — подумал он рассеянно. — Были же и другие. Их лица стёрлись, имена забылись. Гордые, строптивые, те, что не получалось купить, задарить, те, что сами не были золотом, просто какие-то лица, что так сильно боролись за свою честь, что сами стали золотом. Только Илья остался — яркий, живой, настоящий, с жемчужной кожей, сапфировыми глазами и очевидными, понятными желаниями. Илья простой, Илья понятный, Илья не загадка, из-за которой он бы не стал ломать голову. И именно потому он особенный. Пётр провёл пальцем по холодному золоту подлокотника и усмехнулся. — Я тоже падок на золото, — сказал он тихо, и в голосе его звучало удивление. — Всегда таким был. Собирал его веками, копил, любовался. А оказалось, что нужно только одно живое сокровище близких царей. Илья пошевелился во сне, что-то пробормотал, прижал подушку крепче. Пётр смотрел на него и чувствовал, как одиночество, которое душило его столетиями, наконец отпускает. Не уходит совсем — но отступает, даёт дышать, даёт жить. Он встал, погасил зеркало. Пошёл по тёмным коридорам к комнате Ильи, захотелось просто лечь рядом, чувствовать тепло этого тела, слушать его дыхание, вдыхать запах золотых волос. — Ты мой, — шепнул он, засыпая за спиной Ильи. — И я никогда тебя не отпущу. А Илья во сне потянулся к нему, ища тепло, и Пётр прижал его крепче, впервые за сотни лет чувствуя, что такое — не быть одному. Потому что Илья первый, кто принял его не только так, но и всей душой. Всей своей юной жадной душой.