Золото

Илья проснулся от тепла. Чужое тело прижималось к спине, рука лежала на талии, дыхание касалось затылка. Он замер, не открывая глаз, боясь спугнуть этот момент — первый раз, когда хозяин дома остался до утра. Но Пётр уже не спал. Его пальцы скользнули в волосы, погладили — по-хозяйски, как гладят животное, зарылись в золотые пряди, сжали, потянули, заставляя запрокинуть голову. — Проснулся? — голос низкий, сонный, без обычной стали. Илья открыл глаза. Повернулся, встретил тёмный взгляд. Он смотрел на него сверху — расслабленный, тёплый, с лёгкой улыбкой на губах. Илья сглотнул. Взгляд сам упал на эти губы — чёткие, сухие, так близко. Потянулся. Медленно, неуверенно, но потянулся в желании, в тоске. Оказывается, он успел соскучиться по нему за эту ночь. Но Бессмертный только засмеялся. Коротко, хрипло, откинув голову назад. — Дурак, — выдохнул он. — Наивный дурак. Илья отдёрнулся, щёки вспыхнули. Но вместо обиды в глазах полыхнуло что-то колючее, злое. Он уже так долго думал над поцелуем, так давно представлял. — А ты, значит, умный? — голос зазвенел. — Бессмертный, всесильный, а смеёшься, как мальчишка, над тем, кто слабее. Пётр усмехнулся, всё ещё сверху, всё ещё с этой тёплой улыбкой, которая бесила больше всего. — Слабый? Ты? — он провёл пальцем по щеке Ильи. — Ты сильнее, чем думаешь. Поэтому и забавно. — Забавно ему, — Илья дёрнулся, сбрасывая руку, и милое личико снова капризно приподнялось. Ну до чего же красивый этот царевич. — А я вот помню кое-что. Может, тебе тоже смешно станет. Пётр приподнял бровь. Илью всегда интересно слушать, когда губы его медовые приоткрываются и он начинает мурлыкать что-то свое. — Например? Илья отвернулся к стене, но голос его звучал чётко, с вызовом. Он почему-то тоже захотел ранить Кощея. Чтобы ему тоже стало чуть неприятно. — Миша. Друг мой с ярмарки. Ты спрашивал, помню ли я их. Помню. Пётр замер. Рука, тянувшаяся к плечу Ильи, остановилась в воздухе, но глаза не выдали его напряжения. Илья мой. — Волосы у него каштановые, — продолжал Илья, не оборачиваясь. — Бурые почти. Глаза карие. Как орехи. И он улыбался всё время, широко так, по-простому. Медвежонок, и с медведями танцует так хорошо. — И что? — голос Петра сел, потерял свою уверенность. — Ничего. — Илья наконец повернулся, посмотрел прямо в глаза. — Просто помню. Хотел, чтобы ты знал, что если я тут, не значит, что надо мной можно смеяться. Только друзьям моим можно. Только живым. Пётр смотрел на него долго. Улыбка исчезла, лицо стало холодным, чужим. Он проснулся в таком потрясающем расположении духа, но мальчишка намерен всё испортить. — Ты злишься, — сказал он тихо. — Из-за поцелуя. — А ты догадливый. — Я не целую тех, кто думает о других, — Пётр отодвинулся, встал с кровати. — Тем более о каких-то дурочках с ярмарок. — А я не просил тебя целовать, — соврал Илья, глядя в стену. Сильным прикинуться захотел. — Просил. Каждую ночь просишь, потому что я не они. Я дам тебе больше, чем они. Чары должны были работать иначе. Кощей хотел вылезти из постели, но Илья сам отполз на другой край кровати, уперся спиной в изножье, но смотрел на него так, с вызовом, что что-то внутри Бессмертного снова надломилось. — У него глаза как орехи. И он — живой. Настоящий, и губы у него живые. — Пётр уставился на мальчишку взглядом чёрным, тяжёлым. На миг Илье показалось, что сейчас случится что-то страшное. Но Пётр только усмехнулся — горько, зло. — Золото, которое ты носишь на пальце, я сделал сам. А твой Миша… где он сейчас? Пришёл за тобой? Нет. Сидит на ярмарке, жуёт яблоки, с медведями пляшет и даже не знает, что ты здесь. Илья как под луной, но вида не подает, держится ровно с бешено колотящимся сердцем и улыбкой, которая против воли расползалась по лицу. Он вспомнил. Он смог. Он уколол. Миша. Кощей тоже держит дистанцию, но не уходит. Представляет того юнца, что за Ильей по улицам бегает с друзьями на пару. Глаза как орехи. Волосы каштановые. Улыбка широкая, простая, но живая. Пётр смотрел в серое окно, ждал еще каких-то слов Ильи обидных и видел перед собой только это — чужое лицо, которого никогда не знал, но которое ненавидел уже всей своей долгой, пустой жизнью. Какие-то там друзья, ярмарки, яблоки, смех. Живое. Настоящее. То, чего у него никогда не будет. Он повернул голову, снова взглянул на, казалось бы, единственного, кто может его ранить. Илья всё ещё упирается спиной в бархатное изножье — голый, растрёпанный, с этим проклятым кольцом на пальце. Увидел взгляд Бессмертного, замер. — Ты чего? — начал он, но договорить не успел. Кощей двинулся к нему. Он сдерживал ревностный порыв долго. Целых десять минут молчал, обдумывал, но молчать больше нет сил. Схватил за волосы, рванул на себя, заставляя смотреть в глаза. — Миша, значит? — голос низкий, страшный. — Помнишь его? Любишь? — Пусти, — Царевич дёрнулся, но Кощей держал его крепко, не в силах отпустить. Как он может думать о других, просыпаясь в его объятьях? — Отвечай. — Помню, — выдохнул Илья, и в глазах его плеснул вызов. — И что с того? Думаешь, если ты меня… каждую ночь, я забыл, кто я и откуда? Я — царевич! Пётр зарычал — по-настоящему, как зверь. Швырнул Илью на кровать лицом вниз, навалился сверху, прижимая к матрасу. — Забудешь, — прошипел он в ухо. — Я из тебя выбью всё. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую улыбку. Он не готовил. Не ждал. Вошёл сразу — сухо, грубо, разрывая. Илья закричал, вцепился в простыни, но Пётр даже не замедлился. — Это тебе за Мишу, — каждый толчок — слово. — За его глаза. За его улыбку. За то, что ты смел помнить кого-то, кроме меня. Илья кричал — от боли, от унижения, от того, что внутри, под всем этим, предательски зажигалось что-то тёмное, сладкое. Будто дурман, будто магия, будто он теряет себя в этих руках и этой сладкой боли. — Ты мой, — Бессмертный двигался жёстко, глубоко, выбивая из Ильи новые крики. — Только мой. Никаких Миш. Никаких Андреев. Никого, чтобы я больше не слышал. — Он перевернул Илью на спину, не выходя из него. Взял за горло — не душа, но сжимая, давя, напоминая, кто здесь хозяин. — Смотри на меня, — приказал. — Когда кончишь — смотри на меня. Чтобы видел только моё лицо. Илья смотрел. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь это проклятое возбуждение, которое нарастало с каждым толчком, которое он не контролировал, но хотел чувствовать еще больше. Рука колдуна коснулась его возбужденного против мыслей органа, повела вверх-вниз грубо, жестко, но почему-то так правильно, делая ему просто хорошо. И кончил — глядя в темные глаза мучителя, самого жестокого из любовников. Илья потерялся в мыслях, стыде и нетерпении, забыв про всё. И Кощей от этого вида сжалился над юным, самым прекрасным пленником своего дворца. Склонился и припал сухими губами к влажным, сладким губам. Целовал, будто пил, будто умирал от жажды. Болезненные вспышки прошли быстро, он смирился с этим ощущением, потому что награда слаще. Целовал его губы, щёки, шею, ключицы — он покрывал поцелуями каждую родинку его тела, и Илья чувствовал, как по телу разливается новый жар. Наконец-то. — Мой, — шептал Бессмертный между поцелуями, и это слово звучало как молитва. — Мучение мое, наказание мое. Он кусал — но не больно, оставляя метки, закрепляя права. Губы, припухшие от укусов. Шея в синяках. Ключицы, где отпечатались зубы. Каждый укус — признание: «Ты моё. Только моё». — Еще, — выдохнул он, когда Пётр вошёл в него уже медленно, почти нежно, глядя в глаза. Жестокая спесь сменилась. — Смотри на меня, — приказал он, двигаясь внутри. — Только на меня. Забудь их всех. У тебя есть только я. — Пётр кончил следом, глубоко внутри, и рухнул на него, тяжёло дрожащий. Как же внутри него хорошо. Как же Илья создан для этого. Дурак его отец, нужно ему еще сыновей, нужно еще царевичей, потому что его любимый ребенок точно не для власти создан, не выйдет из него мудрого правителя, лишь услада глаз и тела. А когда всё стихло, Кощей снова припал к его губам. Самому больно целовать, но хочется, хочется чувствовать живое. Укусил — в который раз, оставляя очередную метку. Но на этот раз Илья не отстранился. Потянулся сам, поймал его рот, поцеловал горячо, глубоко, вкладывая всего себя, как хотел в утренний час. Пётр замер. На миг — всего на миг — в его глазах мелькнуло что-то беззащитное, детское, давно забытое. — Илья, — выдохнул он в поцелуй. — Ты ужасен, — ответил Илья, целуя снова. Они лежали переплетённые долго. Пётр гладил его по волосам, золотым, блестящим, самое дорогое, что у него есть. Илья прижимался к груди, слушал, как редко бьётся полумертвое сердце под рёбрами. — Ты всё ещё помнишь их? — спросил он тихо. Илья помолчал. Потом приподнялся, посмотрел в глаза. — Помню, — сказал царевич честно. — Но это как сон, понимаешь. — Пётр закрыл глаза, представляя себе всё, что между ними, сном. Длинные пальцы сжали прядь золотых волос, прижимая его голову к себе. — Ещё раз вспомнишь кого-то, царевич, — сказал тихо, страшно, — я сделаю так, что ты забудешь не только имена. Всё забудешь, и мать, и отца, всё забудешь, только я останусь. Илья молчал, губы не могли раскрыться, сказать гадость или потребовать к себе другого отношения. Только смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, под болью и унижением, живёт что-то ещё. То, что заставило его прижать руку с кольцом к груди. Пётр встал, оделся, скрывая тело, разморенное утренней пыткой, тяжёлыми, расшитыми красными узорами тканями. Одежда скрывала тело, скрывала его бессилие перед памятью живого. Он бы мог обратить его золотом и не отпускать никогда. А Илья так и остался лежать — грязный, мокрый, с синяками на горле и с этим странным, тёплым чувством, что его ревнуют, его целуют. По-настоящему, не как постельную живность, которой нужно показать свое место и цену интересным подаркам. А как возлюбленного, как жену, как мужа. Пётр вышел из комнаты, и коридор поглотил его — чёрный, холодный, привычный. Но внутри, под рёбрами, жгло так, будто туда плеснули расплавленным золотом. Миша. Глаза как орехи. Волосы каштановые, улыбка широкая, простая, но живая. Пётр прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Сотни лет он ничего не чувствовал. А теперь этот мальчишка одним словом выжег в нём каменную дыру, через которую хлынуло всё сразу. Ревность. Страх. Отчаяние. Липкое, чёрное желание, не похожее на привычную злость на всех людей, что имели наглость к нему захаживать. Другое, куда большее, чем глупый Илья может себе вразумить. И ведь Илья помнит их. Тех, кто был до. Тех, кто жил с ним, смеялся, обнимал, целовал.