Золото

Тот день, когда на горизонте снова показались лодки, Илья увидел первым. Стоял у окна в дальней галерее, смотрел на чёрную воду, ничего нового не ждал, мир совсем опустел, потерял, и вдруг заметил пятна, не похожие на блики или отражения редких костлявых чаек. Илья заметил что-то человеческое, что-то живое. Паруса. Сердце пропустило удар. Илья дёрнул головой, сощурился и всё равно увидел паруса. Минуту смотрел и стоял, вцепившись в подоконник, ждал сам не знал чего, спасения? Ждал чуда, как три лодки медленно приближаются к острову. В руках гребцов — белые флаги с золотом, а на корме — царские стяги. Отец. Илья развернулся, не веря себе, сердце стучало наивно, он дёрнулся от окна и пошёл сообщить гадость, что теплит юную грудь, пошёл к нему, к хозяину дворца, который сегодня с утра заперся в своих покоях и не выходил. Разрешил гулять, всё трогать, ничего не запретил, но и дел не придумал. Илья нашёл его в малом зале. Колдун сидел в кресле у тёмного окна, без свечей, без зеркал, просто смотрел в стену, думал какие-то свои вечные думы, а может обиды, а может всё вместе, оказывается, обидеть его так просто. — Корабль! — влетел с криком Илья с порога, не церемонясь, не заботясь о почти сакральной тишине в зале, тишине Кощея. — Послы! От отца, видел? Я видел. Бессмертный повернул голову медленно, будто нехотя, и смирил Илью шумного взглядом тяжёлым и до боли усталым. — Знаю. — Заметил-таки Илья романовские знакомые флаги. И Кощей поморщился от взволнованного вида царевича. — Они не уплывут. — Илья шагнул в зал. Голос звенел, но не просил — требовал. — Ты говорил, дверь открыта. Я могу выйти. Но я не вышел, к тебе пришёл. И они к тебе пришли. С подарками, наверное. За мной пришли. Хозяин терема смотрел на него долго. Молча, только пальцы на подлокотнике кресла сжались, побелели. Илья говорил самый ужасный финал, в котором ему придётся вернуть то, что забрал с таким удовольствием. Возвращать Кощей не привык. — Пусти их! — надавил голосом царским Илья. — Поговори с ними. Они же не уйдут, ты их знаешь. — Знаю, — повторил он. Голос сел, будто слова давались с трудом. Илья указывал ему? Да так спокойно, так величественно, что у любого живого подкосились бы ноги. Но Кощей сидел и ничего предпринять не пытался. Пусть прелестник покомандует, это ведь даже очаровательно. Илья ждал сам не знал, что Кощей думает о нём. Только стоял посреди зала, золотые волосы светились даже в этом сумраке, и весь он сейчас — живой, яркий, чужой. Чужой для этого места, для этой тьмы, для него. Илья — указание и приказ, Илья — царевич, и его подданные приплыли за ним. — Ты хочешь уйти, — сказал бессмертный. Не спросил — утвердил. Илья промолчал. Смотрел прямо, не отводя глаз, после всего, что с ним случилось, находиться рядом с ним просто страшно. Хозяин терема закрыл глаза, молчал, сжав губы, так долго, что Илья уже решил — не ответит, не пустит, опять запрет. Но он встал. Медленно, тяжело, будто каждая кость протестовала против движения. — Пусть ждут, — сказал. — В мраморном зале. Я выйду к ним, и ты выйдешь. — Я? — Ты сядешь рядом, когда я решу. Посмотришь на них, послушаешь. А потом решишь. — Илья хотел возразить, но осёкся. Бессмертный не отдал ему приказа, но сказал нечто иное, что Илья уже успел распознать за эту долгую зиму. Уступка. Боязливая, жалкая, отчаянная. — Ну ладно, — сказал Илья тихо. Послы ждали в парадном зале уже второй час. Бессмертный не торопился. Сидел в своих покоях, листал старые свитки, пил что-то тёмное из серебряного кубка. Знал, что никуда не уйдут они, в прошлый раз не ушли и сейчас не уйдут. Часы пробили третий час, и он всё же, проигнорировав обиду, вышел к ним. Они стояли у окна, кучно, как овцы в грозу. Старший — тот, с бородой клином, — шагнул вперёд, развернул свиток. Младшие держали за спиной туго набитые мешки. — Великий и Бессмертный, — начал старший. — Царь Роман, наш государь, шлёт тебе дары, как было условлено. Живность. Куры — три сотни голов. Утки — полсотни. Зайцы — двадцать клеток. Медведь — один, бурый, трёхгодовалый. Цветы — сто двадцать горшков, по списку, какой сам составлял. Бессмертный кивнул. Ни удивления, ни благодарности. Просто факт, они и должны постоянно привозить что-то живое, чтобы Кощей не выходил с своего острова, не нёс смерть, болезни и раздор на земли живых. — Всё доставили? Целое? — Всё, Великий. Куда прикажешь выгрузить? — К причалу. Мои разберут. — Он взял свиток, пробежал глазами. — Царь просит плату? Старший посол сглотнул. Покосился на товарищей, но всё же вспомнил расценки за прошлые подарки, будто они значение имели, будто бы царь желал золота. — Государь… Государь просит, как и договаривались. За кур — пятьсот гривен серебром. За уток — сто. Зайцы — по двадцати гривен за клетку. Медведь — отдельно, на твой взгляд. И цветы… — Называй. — За цветы — что дашь, великий. Государь сказал: что сочтёшь достойным. Бессмертный усмехнулся, много в царстве том было сокровищ, что бессмертный считал хорошими, много того, что у него не росло, не жило, то, что умирало за считанные недели. Но и обладал царь тем, что никакая смерть не могла забрать, никакая магия полностью околдовать. Так долго прятал он своего царевича, медведей каких-то базарных присылал, не знал, как сердце жестокое растопить. И ведь смог, и потом только Кощей готов теперь наградить его, как ни одного императора иноземного, ни одну королеву и ни одного религиозного властелина не награждал. — Достойным. — Он отложил свиток, прошёлся по залу. — За кур — золотом. Семьсот гривен. Утки — двести. Зайцев возьму по тридцати. Медведя… — задумался, — медведя я оценю после. Если здоров, если шкура в порядке — заплачу втройне. Послы зашевелились, зашептались. Старший выдохнул с облегчением, Кощей в слишком хорошем расположении духа, значит, и попросить у него можно что-то такое эдакое. — Цветы, — продолжал бессмертный. — Скажешь царю: за цветы я плачу тканью. Парча, шёлк, бархат, всё, что понравится царевне с царицей, пусть красуются, всё получит. — Благодарим, Бессмертный. — Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Повернулся к окну, спиной к послам. Ждал, когда уйдут, ничего про Илью не сказали, только по делам, за деньгами приплыли, как всегда до этого, как всегда Роман жаден, может уже и забыл про царевича. Но на удивление послы не уходили, так и стояли, шапки в руках перебирая, мех выдирая от волнения. — Великий, — голос старшего дрогнул. — Ещё… есть одна просьба. — Бессмертный не обернулся. — Царь… государь наш… о сыне тоскует. О царевиче Илье. Тишина стала тяжёлой, липкой, значит, помнит, значит, не забыл смех Ильи, значит, не отдал ещё приказа о поиске жениха для царевны. Да и мала та ещё. Илья — вся надежда, их надежда и потеря. — Велел спросить, — продолжал посол, и слова давались ему с трудом, — нельзя ли ему… нельзя ли тебе, великий, отпустить царевича? Царь заплатит любой выкуп. Любой. Чего пожелаешь. — Выкуп. — Бессмертный стоял у окна, не двигаясь. Спина прямая, руки сцеплены за спиной, не двинулся больше так долго, что послы начали переглядываться. Потом он повернулся. Усмехался. Коротко, сухо, без тени веселья. — Царь хочет выкупить сына. — Всё отдаст, великий. Всё, что есть, что хочешь проси. — А если я не хочу продавать? Послы замерли. Бессмертный сделал шаг к ним, второй, третий. Они попятились, натыкаясь друг на друга. — Передайте царю, — сказал он, и голос его стал тихим, вкрадчивым, страшным. — Царевич жив. Здоров. Носит золото, ест сладко, спит в шёлке. Чего ещё желать сыну? — Но он… — Он — мой, — отрезал бессмертный, наступив носом своего ботинка на край слишком длинного тулупа одного из приближенных, что тот дёрнулся в испуге. — Я его не продаю, не отдаю, не отпускаю. Скажи царю: пусть ищет утеху в других детях. Этот останется здесь. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен окончательно. Послы топтались, не решаясь уйти, но и не смея спорить. Старший открыл рот, закрыл. Поклонился в пояс, увлекая за собой остальных. — Передам, Великий. Слово в слово, но за обещанным завтра вернёмся. — Пётр кивнул. Обещания он исполнял исправно. Двери закрылись за мужиками с глухим стуком. Они придут завтра за деньгами, за Ильей, если тот смилуется, если тот ещё не превратил его в золотую статую. Илья метался в комнате, не находя себе места. Услышал шаги — замер. Когда дверь открылась, застыл посреди комнаты, бледный, с горящими глазами, волосы растрёпаны, пальцы сжимают край стола, вдруг среди прочих приехали друзья, а вдруг сам отец пожаловал… Отцу Кощей побоится отказать, а может быть. Он ведь так жесток, он ведь так жесток, он мог запереть и их в этих бесконечных лабиринтах, как и его в тот первый день. — Они пришли, — сказал он вместо приветствия и дёрнулся в надежде показаться слабым, жалким, чтобы колдун перестал ждать от него чего-то интересного и отпустил уже с богом. — Я видел лодки. Отец прислал за мной, отец приехал? Бессмертный вошёл, закрыл за собой дверь. Не торопясь, как всегда, снял верхний плащ, что золотым подкладом тянулся по полу, бросил на кресло. Илья следил за каждым движением, не дыша. — Царю нет дела, но послы пришли, — подтвердил хозяин терема. — С торгом. За кур, за уток, за медведя. — А за меня? Бессмертный усмехнулся. Подошёл ближе, взял Илью за подбородок, заставил смотреть в глаза. — А за тебя — нет. Илья дёрнулся, но пальцы сжались крепче. А царевич уже считал себя товаром во всей этой денежной перепетии. — Они просили, — продолжал тот, разглядывая его лицо. — Кланялись, умоляли. Говорили, царь отдаст всё, что попрошу. Любой выкуп. — И что ты сказал? — Что ты не продаёшься. Илья выдохнул — не то облегчённо, не то отчаянно. Бессмертный отпустил подбородок, провёл пальцами по щеке, по шее, спустился к плечу. Ласкал не торопясь, по-хозяйски, и от этого прикосновения Илья вздрагивал, но не отстранялся. Больно обидно, что никто, кроме торгашей, купцов да послов, не приехал, что будто бы Илья правда всеми забыт. — Они хотят тебя видеть, — сказал хозяин терема. — Завтра. — Покажешь? — Покажу. Как в гареме показывают. Посмотрят, полюбуются, поймут, что ты жив и здоров, батюшке с матушкой передадут и уедут ни с чем. Илья стоял, чувствуя, как рука скользит по плечу, по спине, притягивает ближе. Взгляд чёрный, тяжёлый, не обещающий ничего, кроме этой вечности, к которой он уже начинал привыкать. — А потом? — спросил тихо. — А потом ты останешься здесь. Со мной. Навсегда. — Илья закрыл глаза. Рука бессмертного легла на затылок, пальцы запутались в золотых волосах, поглаживали, успокаивали. — Завтра, — шепнул тот на ухо, — они увидят тебя. Красивого, живого, здорового, дорогого, моего. И поймут, что царю не видать сына как своих ушей. Илья молчал. Только дышал часто, сбивчиво. А потом рука его, лежавшая на столе, медленно потянулась к другой руке — той, что висела вдоль тела. К пальцу, где тускло блестело простое кольцо. Бессмертный заметил движение раньше, чем Илья успел коснуться металла. Перехватил запястье, сжал до хруста. — Что ты делаешь? — Хочу снять, — выдохнул Илья. — Не надо мне его. Не надо ничего. Отпусти. — И Кощей вдруг стал другим. Пропала ленивая расслабленность, пропало спокойствие. Глаза потемнели, ноздри раздулись. — Снять? — голос низкий, опасный. — Захотел снять? Он рванул Илью на себя, впился в губы грубо, жадно, больно. Кусал, терзал, впуская язык, заставляя открыться, подчиниться. Илья захрипел, вцепился в плечи, но не оттолкнул — повис, принимая этот поцелуй как подарок, как очередное желание неконтролируемое, которое появлялось слишком спонтанно. Прижал Илью к себе, уткнулся лицом в золотые волосы и остался стоять так долго, молча, только дыхание их смешивалось в тишине комнаты. — Завтра они увидят тебя. Посмотрят, как на царевну. А потом уйдут, а мы останемся, им тут делать нечего.