Золото

Утром Илью разбудили раньше обычного. Птица сидела на спинке кровати, топорщила перья, и голос у неё словно бы чужой, не свой, будто кто-то говорил её клювом. — Вставай. Сегодня ты покажешься своим людям. — Чего? — Илья сел на постели, спросонья не понимая. За окном — серый рассвет, вода чёрная, берега не видно, всё как всегда, всё, к чему он уже успел привыкнуть. — Хозяин велел собрать тебя. К приёму послов. Он хотел спросить: сам-то он что выбирать будет? Но птица уже вспорхнула, закружила по комнате, открывая шкафы, выдвигая ящики. Одежда, одежда, больше одежды. — Не тронь, — сказала она, когда Илья потянулся к первому попавшемуся кафтану. — Не тебе выбирать. Илья отдёрнул руку. Стоял посреди комнаты, босой, в одной рубахе, и смотрел, как птица хозяйничает в вещах, как раскладывает на кровати одно, другое, третье. — Красное, — приказала она. — Красное красивое. Красный кафтан из тяжёлого шёлка, расшитый золотыми нитями так густо, что ткани почти не видно. Красные сапоги из мягкой кожи, с золотыми подковами на каблуках. Красный пояс с камнями и жемчугом в пряжке. — Венец, — птица взлетела вверх, достала с полки обруч, что лежал там с первой ночи. — Тонкая работа. Хозяин сам делал камни, видишь? В темноте горят. Илья взял венец в руки, лёгкий, почти невесомый, но камни смотрели с золота тяжёлым пронзительным всполохом. Он надел его на голову, и волосы, ещё не уложенные, опали поверх золота, скрывая его. — Нет, — птица клюнула его в руку. — Сначала иди окатись. Умойся, царевич. В соседней комнате уже парила вода в медной купели, приготовили заранее, всё заранее. Илья разделся, залез в горячее и долго сидел, смотря, как пар поднимается к потолку. Птица кружила сверху, покрикивала, чтобы мылся, чтобы волосы прополоскал, чтобы по коже скребком прошёлся. Потом его вытащили, обтёрли льняными полотенцами, усадили перед зеркалом. Волосы — золото, влажное, тяжёлое, — птица велела расчесать, и Илья водил гребнем, пальцами распутывал, пока пряди не стали мягкими, блестящими, живыми, в них путался серый редкий свет, отливал богатством, которого не бывало на землях Кощея. — Теперь одевайся. — Кафтан надевался долго: сначала нижняя рубаха — тонкая, почти прозрачная, но красная, с золотой нитью по подолу. Потом сам кафтан, тяжёлый, плотный, облегающий плечи, грудь, талию. Пояс затянули туго, так, что дышать трудно, но красиво — Илья видел в зеркале, как переливается ткань, как блестят тяжёлые камни на пряжке. Сапоги натянули с трудом, но сели как влитые. Кожа мягкая, подошва тонкая — не для ходьбы по полю, для красоты в палатах княжеских. — Серьги, — птица принесла две — рубиновые капли в золотых оправах. — Надевай. — Илья приложил к ушам, застегнул. Тяжёлые, тянут мочки. — Венец теперь. Он снял с подушки золотой обод, надел поверх завитых волос. Лепестки упали на лоб, на виски, зажглись холодным огнём. Птица отлетела, села на спинку кресла, склонила голову. — Повернись. Илья повернулся. Кудри качнулись, венец блеснул, серьги дрогнули. То, что нужно, то, что себе представляла любая красивая птица в башне при слове «царевич». — Красивый, — сказала птица. — Царевич, настоящий царевич. Илья смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Чужой человек стоял в золотой раме — красный, золотой, с горящими камнями у висков и в ушах, с золотыми, как у царевны, волосами. Лицо бледное, губы приоткрыты, глаза синие-синие на фоне алого шёлка. — На себя не похож, — сказал он тихо. — На равного похож, — ответила птица. — Хозяин хотел, чтобы они увидели не украденного. В дверь постучали. Коротко, властно. Илья выпрямился, поправил венец, одёрнул кафтан. Сердце колотилось где-то в горле. — Иди, — сказала птица. — Он ждёт. Илья шагнул к двери. Каждый шаг отдавался в ушах стуком каблуков, звоном серёг, шелестом тяжёлого шёлка. Он шёл по коридору, и коридор отражал его — красного, золотого, неземного. Чужого. В конце галереи ждал хозяин терема. Смотрел на приближающегося Илью, и в глазах его горело что-то тёмное, жадное, торжествующее. — Неплохо, — сказал он, когда Илья поравнялся с ним. Взял за руку, сжал пальцы, коснулся кольца. — Даже лучше, чем неплохо. — Я ждал, что ты напялишь на меня очередную прозрачную рубаху. — Хочешь рубаху? Будет тебе. Но сейчас ты покажешься своему народу. — И Илья ничего не ответил. Он, кажется, осознал правила игры очень вовремя. Его покажут, но ничего не обещают. Если бы его хотели отпустить, то не стали бы так украшать, не стали бы тянуть какой-то особый взгляд. Послы ждали в малом приёмном зале, где вчера торговались за кур и уток. Теперь здесь нет света, темно, только редкие светильники горели в стенных нишах, и от этого золото на стенах казалось уж совсем мертвенно-погребальным. Двери открылись, и они увидели сначала его, великого. Чёрная фигура в простом, без украшений, но та, что шла рядом, заставила всех троих замереть с открытыми ртами. Илья, их родной царевич, шёл под руку с хозяином терема. Красный шёлк кафтана горел в полумраке, золотое шитьё переливалось при каждом шаге. Волосы, завитые в тугие кудри, падали на лоб и розовые уши. Тусклый свет путался в золотых прядях. Венец с камнями сидел на лбу низко, почти до бровей, и камни мерцали радужными огнями в такт дыханию. Серьги тянули мочки, и от этого шея казалась длиннее, тоньше, беспомощнее. Будто пленник, будто ему нужна помощь, будто он тут не по своей воле. Старший посол выдохнул что-то нечленораздельное. Младший, тот, что в прошлый раз вёз царевича на корабле, побледнел так, что стал одного цвета с рубахой. — А глаза-то пустые. — Это не был тот Илья, которого они везли сюда. Тот Ильюша был лёгкий, шумный, с вечно растрёпанными волосами и капризным изгибом губ. Тот смеялся громко, требовал еды, питья, развлечений, и вся его красота светилась какой-то мальчишеской, недоделанной простотой, будто природа не закончила, а бросила на полпути. Этот… этот царевич был сделан. Доделан. Доведён до совершенства чьей-то твёрдой, требовательной рукой, и даже взгляд Ильи будто бы поменялся. Бессмертный вывел Илью на середину зала, под самый яркий свет. Остановился, не отпуская руки. Взял за подбородок, повернул лицом к послам. — Смотрите, — сказал он. Голос спокойный, ровный, без напряжения. — Царевич ваш. Жив. Здоров. В богатстве. — Илья стоял, не сопротивляясь. Ресницы опущены, лицо спокойное, только пальцы на руке бессмертного чуть дрожат. Послы смотрели на венец, который ни один русский князь не смог бы себе позволить. На серьги, каждая из которых стоила целого нового города. На кафтан, сшитый так, что облегал каждую линию, подчёркивая плечи, талию, длинные ноги, как ни один всадник молодой не выглядел. На лицо — чистое, бледное, с припухшими от вчерашнего вечернего непотребства губами. — Илья Романович, — выдохнул старший. — Ты… ты как? Илья поднял глаза. Синие, яркие, с тёмными кругами под ними. Совсем не жертва, совсем не запертый в чёрных стенах мальчишка. Взгляд злой, ожидающий именно их извинений. — Хорошо, — сказал он. Голос не дрогнул. Илья ждал извинений от послов за то, что бросили тогда и сейчас, за то, что ему пришлось пережить. — Как видите. Бессмертный усмехнулся. Провёл пальцем по щеке Ильи, и тот не дёрнулся, только ресницы дрогнули. Послам видно, как царевич терпит, но терпит или делает одолжение самому колдуну, разобрать трудно. — Вы прислали мне дурачка, — сказал Бессмертный, обращаясь к послам, но не сводя глаз с лица Ильи. — Златокудрого, глупого, ленивого трутня. Не умеющего ничего, кроме как требовать. Послы молчали. Да, такой и был Илья, такой, именно такой, но за это его все и любили, за то, что радость нёс, за то, что угодить ему иногда бывало так просто, а иногда так трудно, и потому улыбка его ценнее всего, что имел царь в своих землях. Илья смотрел в стену, сам себя помнил, помнил и не стыдился, да, он такой… был такой. — А теперь, — хозяин терема наклонился, поцеловал Илью в висок, коротко, почти не касаясь, играючи, как целуют подружку на вечерке*, — теперь это царевич настоящий, как английский принц. Красивый, статный, такой, чего вы никогда в нём не видели. — Смотрите и запоминайте, — Он отпустил подбородок, но руку Ильи не выпустил. — Потому что больше вы его не увидите. — Но, Бессмертный… царь просил передать… — Старший посол шагнул вперёд, забыв о страхе. — Царь, — перебил тот, и голос его стал холодным, — не дал бы ему и десятой доли того, что у него есть здесь. Вы сами знаете. Послы молчали. Потому что знали. Знали, что в царстве Романа не найти таких камней, таких тканей, такого золота. Знали, что казна пустеет с каждым годом, что царевич ходил в одних и тех же кафтанах, что на ярмарке ему подносили яблоки бесплатно, потому что своих денег на яблоки у него часто не водилось. Потому что быть, царствовать любимым, добрым, уважаемым царём — значит всё делать для своего царства. Не сеять хаос по миру, не превращать всё живое в золото. — Вы увидели достаточно, — сказал Бессмертный, поворачиваясь и увлекая Илью за собой. Тот сделал шаг, второй, третий. Не обернулся. — Бессмертный! — крикнул вдруг младший посол. Голос сорвался. — А если он сам захочет вернуться? Если сам попросит? Хозяин терема остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — Не попросит, он теперь только украшения да игрушки просит, совсем дитя. Послы не ушли. Голоса отражались от мрамора, множились, бились о стены. Не могли торгаши да языкочёсы вернуться без главного наказа. Не могли сказать, что всех подков, что царь послал за Ильёй, хватило лишь на кощеево золото. — Верни! Верни царевича! Он остановился. Илья замер рядом. Руку Илья всё же вырвал, когда касание чуть ослабло, отошёл на шаг. Будто бы вспоминая голоса из прошлого. — Ступай в покои, — сказал Бессмертный, отпуская его от себя ещё на расстояние. — Нет, — Илья не ушел, только прижал к себе ладонь ближе. — Я хочу слышать. Взгляды встретились. Синее в чёрное. Бессмертный усмехнулся — коротко, сухо. Иногда в нём проскакивало что-то такое, будоражащее, именно то, от чего Кощей терял разум на минуту, не в силах отвести взгляд. — Хочешь слышать, как тебя вымаливают? Как от тебя отказываются, потому что я предложу им денег? Илья промолчал. Только сжал губы и пошёл следом, когда хозяин терема развернулся обратно к волнующимся людям. Старший рвал ворот рубахи, младший бил кулаком по стене. Почувствовав интерес Бессмертного, бросились к нему, забыв о достоинстве, о страхе. — Бессмертный! — Старший упал на колени. — Убьёт нас царь! В каторгу сошлёт! В море-океане утопит! Не можем мы без царевича вернуться! — Не можем! — вторил младший, тоже опускаясь на колени. — Ни царевича нам такого не надо! Ни принца англицкого! Ни богатства! Отдай нам Ильюшку! Глупого, шабутного, каким был! Третий посол, доселе молчавший, рухнул на колени последним, стукнув лбом о мраморный пол. — Нам бы того, кто на ярмарке свистульки просил! Кто с медведем плясал! Кто девок за подолы хватал! Отдай, Бессмертный! Любой выкуп заплатим! Илья стоял у двери, смотрел на три спины, склонённые до земли, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горькое, то, чему он не давал имени. Они его бросили, но тут примчались, как только папенька смертью приказывать начал. Не любили они ни царевича, ни Ильюшку. Бессмертный смотрел на послов долго. Потом перевёл взгляд на Илью. На красный шёлк, на золото, на драгоценные камни, на лицо, которое не узнать. — Тот Илья, — сказал он негромко, — умер. Этот останется. — Бессмертный! — завыл старший. — Но, — хозяин терема поднял руку, и послы затихли, — я дам вам шанс. Тишина стала такой густой, что слышно было, как вода за окнами лижет камни. — Если кто-то из вас назовёт моё имя, — сказал Бессмертный, и слова его падали медленно, одно за другим, — настоящее имя, которым меня назвали при рождении, и скажет его вслух при мне, при Илье… Я отпущу царевича. С вами, без выкупа, сегодня же. Послы подняли головы. На их лицах отражались непонимание, растерянность и надежда. — Имя? — переспросил старший. — Имя. Моё. Не «Бессмертный», не «колдун», не «Кощей». То, что дала мне мать. Послы переглянулись. Младший открыл рот, закрыл. Третий, который лежал лбом в пол, поднялся на коленях, в глазах его мелькнуло что-то, но тут же погасло. — Мы не знаем, — выдохнул старший. — Никто не знает. Твоё имя забыто сотни лет назад. — Значит, не судьба, — Бессмертный пожал плечами. — Вставайте. Плывите к царю. Скажите, что сын его жив, здоров, богат и что вернётся только с моим именем на устах. — Но, Бессмертный… — Вон. Послы поднялись, шатаясь. У дверей старший обернулся, посмотрел на Илью. Он стоял выпрямившись, с красными щеками, камнями в ушах и на лбу. Лицо его казалось маской ужасно непонятной для всех, особенно для любого живого. Что-то на грани смерти, но всё ещё бьющееся, как кровь, как укус зверя в ещё живую жертву. Илья Царевич. Так и доложат послы. — Илья Романович, — сказал старший посол тихо. — Ты… Ты помнишь? Хоть что-нибудь помнишь? Илья смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на того, кто уже стоял рядом, положив руку ему на поясницу, закатил глаза, отгоняя мысли прочь, забывая о том, что на него в таком положении смотрят. Имя Кощея никто не знает, даже послы, что весь мир обплавали сотни раз. Никто не вытащит Илью, потому они его и оставили, потому что никакой выкуп ему уже не поможет. — Помню… Яблоки. Зелёные, кислые. На ярмарке. — А нас? — спросил младший, тот, который вёз его на корабле и боялся за золото волос. — Нас помнишь? Илья подумал. Он задумался, и на его лице мелькнуло что-то неуловимое — не боль, не грусть, а нечто иное, чему не было названия, что не было ни обидой, ни противной царской кислостью, ни болью и даже не усмешкой. Что-то пьяное, что-то, что бывает, когда в первый раз на индийских землях попробуешь выкурить, а потом долго-долго лежишь. Что-то такое же странное, но притягательное. — Нет, — сказал он. Послы вышли. Двери закрылись. Попытка была дана, попытка была потеряна. Бессмертный повернул Илью к себе, заглянул в глаза чуть мутные, усталые, красивые, но такие равнодушные даже к собственному горю. — Зачем ты сказал «нет»? Ты же помнишь их. Помнишь всё. Илья смотрел на него. На чёрные глаза, на красивое лицо, на руки, которые держали его за плечи. — А что мне было сказать? — спросил он. — Что я помню? Что хочу с ними? — Хочешь? Илья молчал достаточно долго, чтобы сделать вывод о его и впрямь усталом положении. Потом он поднял руку, посмотрел на кольцо — простое, позолоченное, единственное, что осталось. — Не знаю, — сказал он. — Я уже не помню, каково это — хотеть чего-то, кроме тебя. Бессмертный выдохнул — не то смешок, не то стон. Притянул Илью к себе, уткнулся лицом в золотые волосы, пахнущие травами и купелью, пахнущие всем тем, чем удалось привязать этого царевича, чем угодить ему. — Никто не узнает моего имени, — сказал он тихо. — Никто не назовёт, и ты останешься. — Жестоко, — эхом отозвался Илья. — Они меня не узнали. — Узнали и увидели, наконец, кто ты есть. — Я хотел… — начал он и замолчал. Илья поднял глаза. Венец съехал набок, серьги качнулись. — Что? — Ничего. — Илья опустил взгляд. — Я просто хотел сказать им, что… Бессмертный ждал, но мысли Ильи вязались в кашу, он будто бы плавал в розовом киселе и не мог выбраться, цепляясь то за одно, то за другое. — Что я помню, — выдохнул Илья. — Кто я. Откуда. Что отец… — Отец твой, — перебил хозяин терема, и голос его стал тяжёлым, — продал бы тебя за десятую часть того, что ты носишь сейчас. Не потому что не любит. Потому что беден. А ты… — он провёл костяшкой по камням на венце, чуть приподнимая его, открывая лицо полностью, мазнул пальцем по щеке, по губе, которую сам же искусал вчера. — Ты теперь богат. Красив. Сделан. И не вернёшься туда, где из тебя делали дурачка. Илья стоял, не двигаясь. Смотрел в чёрные глаза, и в его собственных синих отражалась усталость, покорность и что-то ещё, от чего он потерял последние нити контроля в своём теле и голове. — Пойдём, — сказал Бессмертный и потянул его за руку. — Ты устал.