Золото

Послы вернулись тогда, когда царь потерял всякую надежду. Кораблик толкало в штормах недели, но их жадность так сильно боролась за сокровища, что моряки пообещали умереть, но откуп Кощея передать. Три растерянных лица ступили на деревянный помост, три десятка мешков с золотом, которых хватило бы на десять лет мирной жизни. Царь встретил их на пристани. Смотрел на пустые руки, на потупленные взгляды, и брови его с болью свелись на лбу. — Где Илья? — спросил он, хотя ответ знал ещё до того, как послы рухнули перед ним на колени. — Государь, — старший не поднимал головы, — не смогли. Колдун не отдаёт. Сказал, царевич теперь его… Он неживой, царь. Царица, стоявшая за спиной мужа, вскрикнула и осела на руки служанок, схватилась за грудь почти плача. Как это неживой? Золото выгрузили на причал. Считать не стали — и так было ясно, что Бессмертный переплатил в сто раз. За кур, за уток, за медведя, за цветы. Словно насмехаясь над царской казной, которая пустела с каждым годом. — Отнесите в подвалы, — махнул рукой Роман, даже не взглянув на мешки. — С глаз долой, не нужно мне этого. В опочивальне царица рыдала, уткнувшись в подушку, пахнущую сыном. Царь сидел у окна, смотрел на широкий сытый город, на строящиеся избы, на людей в яркой одежде, и в голове его стучало одно слово: имя. — Он сказал, — передавал старший посол, дрожа всем телом, — что если кто-то назовёт его имя, настоящее, каким мать назвала, то отпустит царевича. — Имя, — повторил Роман, пробуя слово на вкус. — У Колдуна есть имя? Никто не знал. В летописях не сохранилось, в сказках не пелось, в молитвах не шепталось. Просто Кощей. Бессмертный. Чародей. Злодей. Тот, кто живёт на острове посреди мёртвого озера, собирает золото, ворует королевен из разных государств и не пускает никого. — Может, в старых свитках? — робко предположил младший посол, тот, что вёз Илью на корабле. — В монастырях? У старцев? У ведающих можно спросить? Царь велел поднять все архивы, перетряхнуть все сундуки, переписать всех старцев в радиусе трёхсот вёрст. Но никто не помнил или просто делал вид, что не помнил. Имя стёрлось из памяти людской, как выцветает надпись на камне под дождями. — Было ли оно вообще? — шептала мать, глядя на портрет сына, написанный в прошлом году, когда Илья ещё смеялся и шалил, и бегал от царской ноши как от огня. Не нужна Илье никогда была власть, нужно лишь вечное счастье да свобода, которую у него отняли из жадности, из ненасытности. Колдун, старый проклятый Колдун. — Илья лучше короля польского живёт, лучше шаха восточного, лучше нашего точно, — шептались девки, причесывая волосы царевны. А та лишь грустно кивала, будто простилась с ним. Умнее царевна взрослых, всё уже поняла. Не увидеть ей брата более. Роман молчал. Смотрел на монеты, которые привезли послы, и думал: зачем ему это золото, если сын носит рубины, которых нет в царской казне? Если сын ходит в шёлке, который не соткать руками его прялок? Если сын стал богатым и кажется очень умным, но одновременно чужим? — Забудьте, — сказал он наконец. — Не вернуть его. Не назвать имя, которого никто не помнит. Царица плакала, не верила, устраивала скандалы служанкам, отказывалась выходить из терема. Она перестала носить царское, брала что попроще да поспокойнее, и Лизу к тому же приучила. Предания о Кощее пылились в углу, никем не читанные. Но потом царь не выдержал! Совсем опустела жизнь без проблем Ильи, без жалоб на его дурачество, без редких богатств, что ему достались. Без диковинок, которые летали, бегали и прыгали по всему терему, распугивая бояр. И в тоске этой родилось желание сильное и страстное узнать всё-всё про Колдуна проклятого. Царь не спал третью ночь. Свечи в его рабочей палате догорали одна за другой, слуги меняли их молча, боясь лишний раз попасться на глаза. Стол его завален свитками, книгами, грамотами — всем, что удалось собрать по монастырям, библиотекам, старым купеческим лавкам. Где только могло сохраниться имя того, кто называл себя Бессмертным. — Государь, — тихо позвал постельничий, заглядывая в дверь. — Уже за полночь. Царица велела передать… — Скажи царице, что я приду, — не поднимая головы, ответил Роман. — Как найду. Постельничий не ушёл. Топтался на пороге, мял в руках шапку. — Государь, может, отдохнёшь хоть малость? Утром с новыми силами… — Утром, — Роман поднял на него красные, воспалённые глаза, — мой сын проснётся в чужом тереме с… с чужим человеком. А я буду отдыхать? Постельничий исчез — спорить с государем себе дороже. Роман снова уткнулся в свиток — старую монастырскую летопись, где между описаниями неурожаев и набегов кочевников встречалось имя. Кощей. Бессмертный. Чародей. Летописец называл его «безродным», «безликим», «не помнящим отца». Но имени не оставил. Он отбросил свиток, взял следующий. Грамота от купца, ходившего за море сто лет назад. Тот писал, что слышал на восточных базарах рассказы о колдуне, который живёт на острове, собирает золото и не стареет. Торговцы звали его «шед-эль-амар», что означало «владыка долголетия». Но это было прозвище, не имя. Роман отложил и это. К утру в палате собрались все мудрецы, каких смогли сыскать во царстве. Старцы с длинными бородами, молодые книжники с умными глазами, странствующие монахи, знахари, даже юродивый, которого притащили с паперти, потому что кто-то вспомнил: «Он же вещий, он всё знает». Юродивый сидел в углу, грыз сухарь и молчал. Остальные перебирали свитки, спорили, шептались. — Государь, — выступил вперёд главный книжник, низко кланяясь, — мы перерыли все доступные источники. В летописях имя Кощеево не сохранилось. Вероятно, оно было изъято намеренно, чтобы лишить его силы. — Что значит — изъято? — Роман сжал подлокотники кресла. — В старину верили, — осторожно объяснил книжник, — что знание истинного имени даёт власть над человеком. Кощей, возможно, сам уничтожил все упоминания о себе, чтобы никто не смог его призвать или подчинить. — А как же те, кто знал его при жизни? — голос Романа сорвался. — Мать? Отец? Жена? Дети? — Никого не осталось, государь. Он бессмертен. Все, кто мог знать его имя, умерли сотни лет назад. Роман закрыл лицо руками. В палате стало тихо, только юродивый чавкал в углу, доедая сухарь. — Есть ещё один способ, — вдруг сказал молодой книжник, тот, что стоял позади всех и до сих пор молчал. — Говори. — В старых глинках, что хранятся в византийских монастырях, есть сведения, что имя своё Бессмертный записал на камне, который лежит на дне мёртвого озера, что вокруг его острова. Роман вскинул голову: неужели есть подсказка, неужели он, как и любой человек, желает, чтобы его имя сохранилось хоть где-то? — Камень? На дне? — Так болтают, государь, сказка. Но чтобы его достать, нужно опуститься в воду, которая… которая убивает всех и всё. Никто не возвращался. Книжник замолчал, опустив глаза. В палате повисла тяжёлая, безнадёжная тишина: неужели никто так и не узнает его имя, неужели Ильюшку не спасти? — Значит, — медленно сказал Роман, — никто не знает. Никто не может назвать. Ни старец, ни книжник, ни тот, кто считает себя вещим. Он посмотрел на юродивого. Тот поднял на него мутные глаза, улыбнулся беззубым ртом. — А ты? — спросил Роман, чуть улыбаясь, чтобы расположить к себе безумца. — Ты знаешь? Юродивый закивал, зацокал языком, замычал что-то невнятное, закусил палец и выпучил на него глаза. Потом вытянул шею, прошептал: — Его имя… его имя… Роман подался вперёд, все замерли. — …не для человечьего уха, — закончил юродивый и засмеялся, захлопал в ладоши. Мудрецы опустили головы. Главный книжник развёл руками. — Прости, государь. Мы бессильны. Роман смотрел на них — на старых, молодых, умных, глупых, на всех, кого собрал, чтобы вернуть сына. И понимал, что никто не поможет. Никто не знает имени, которое могло бы освободить Илью. — Ступайте, — сказал он глухо. — Все ступайте. Мудрецы потянулись к выходу, шепчась, качая головами. Юродивый ушёл последним, напоследок обернулся, погрозил пальцем и прошамкал: — Не ищи, царь. Не для тебя это имя. Для того, кто рядом с ним. Только тот и назовёт. Дверь закрылась. Роман остался один среди груды свитков, которые не помогли, и книг, которые ничего не сказали. Он подошёл к окну, посмотрел на восток, где за лесами, за болотами, за мёртвой водой стоял терем, в котором жил его сын. — Илья, — прошептал он в темноту. — Прости. Слёз не было. Только тяжёлая, свинцовая усталость и мысль, которая билась в висках: имя не назовут. Никто. Никогда. Сын останется там навсегда. Царица нашла его утром — сидящим на полу среди разбросанных свитков, с больной головой, опущенной на грудь. — Рома, — позвала она тихо, опускаясь рядом. — Пойдём. Отдохни. Он поднял на неё глаза — сухие, красные, пустые. — Я не могу его вернуть. Не могу. Она обняла его, прижала к себе, как когда-то давно, в юности, когда только узнала, что Ильюша родится. — Мы не вернём его, — сказала она. — Но он жив, хоть и глаза мёртвые. И, может быть… может быть, он счастлив. По-своему… Прости, Илья, — сказал он ещё раз, и слова эти упали в пустоту, не долетев даже до стен. *** Царь не спал четвёртую ночь. Стол перед ним завален не свитками — листами чистой бумаги, которые он исписывал сам. Крупным, размашистым почерком, не похожим на ровные строки дьяков. Он выводил имена одно за другим, как заклинания, которые не работали. Начал с ближних — с тех, кого знал с детства. Велес — скотий бог, волхв, что оборачивался медведем и знал все травы. Нет. Не то. Чернобог — тьма, Навь, погибель. Слишком велик для одного острова. Роман отодвинул славянские имена. Взял чистый лист, написал сверху: Северные. Вяйнямейнен — мудрый старец, что песней мир сотворил, с колена торчащего из океана. Нет. Кощей не поёт. Гулльвейг — ведьма из скандинавских саг, что трижды жгли — трижды жива оставалась. Имя её переводилось как «сила золота». Роман замер, вглядываясь в буквы. Сила золота. Ведьма, которую не могли убить. Которая жила вечно и сеяла войну между асами и ванами. — Нет, — сказал он вслух и зачеркнул. — Женщина. Не он. Андвари — карлик-колдун из тех же саг, что хранил золото и проклял его. Тоже нет. Кощей высок, статен, не похож на подземного кузнеца. Потом взялся за восточные. Хули-цзин — лиса-оборотень, что живёт тысячу лет, соблазняет мужчин, высасывает из них жизнь. Роман усмехнулся горько. Нет. Кощей мужчина, не женщина. Хотя… золото, соблазн. Илью же соблазнили, вечность. Сходство налицо, и от этого становилось тошно. Лучше бы Илью пытали, лучше бы держали в камере за выкуп, чем… так. Гухьяки — индийские полубоги, что охраняют сокровища Куберы в горах. Роман записал, подумал, зачеркнул. Охраняют — не прячут. Не то. С южными было проще. Он выписал имена арабских мудрецов, что слышал от купцов: Джабир ибн Хайян, аль-Кинди, Абу Машар. Алхимики, астрологи, те, кто искал эликсир вечной жизни. Но имена их были записаны в книгах. Их знали. Кощеево имя забыли намеренно. Роман отодвинул восточные свитки, взялся за те, что велел принести из царской библиотеки — европейские, те, что привозили послы из дальних земель. Всё не то, всё не так, всё чуждо. Все известные, все великие, все несли свою правду. Никто из них таких злодейств не делал. Никто жизнь в золото не переплавлял. Никто даже камни в золото не смог обернуть. Кощей убивал золотом даже цветы. Он отложил перо, прошёлся по палате. Ноги гудели, голова шла кругом. Стол завален именами — славянскими, скандинавскими, кельтскими, индийскими, китайскими, арабскими. Всех, кого смогли найти книжники, кто хоть как-то связан с магией, вечностью, золотом. Закономерности не наблюдалось, будто бы Кощей, что брал плату жизнью в обмен на обещание не травить скверной своей земли русские, и вовсе проклятье только его дома. Роман подошёл к окну, посмотрел на восток. Там, за океанами, за болотами, за мёртвой водой, стоял терем. И в тереме том жил тот, чьё имя он не мог назвать. Потому что имени не знал никто или оно до того сложное да длинное, что никто не запомнил. — Государь, — робко позвал книжник из-за двери. — Мы нашли ещё одного. В старых пергаментах из Суздальского монастыря. Там… там есть имя. Роман обернулся. Книжник вошёл, держа в руках пожелтевший лист, исписанный древним, почти нечитаемым уставом. — Кто? — Касчей. Так написано. Касчей, иже в темнице железной седит, злато стережеть. Без имени. Только прозвище. Роман взял пергамент, пробежал глазами. Летописец не знал имени. Или знал — и вымарал. Чёрные кляксы стояли на том месте, где должно было быть имя, и чернила въелись в пергамент так глубоко, что проступали на обратной стороне. — Всё, — сказал Роман тихо. — Всё, что можно было найти, нашли. Всё, что можно было переписать, переписали. Нет имени. Он опустился в кресло, закрыл глаза. Перед ними стоял камень на дне мёртвого озера, о котором говорил молодой книжник. Камень, на котором Бессмертный записал своё имя, чтобы не забыть. И бросил в чёрную воду, чтобы никто не мог прочесть. — Государь, — осмелился книжник, — может, послать ныряльщиков? Озеро, говорят, мёртвое, но, может, если с молитвой, если с оберегами… — Нет, — Роман открыл глаза. — Не посылай людей на смерть. Он встал, подошёл к столу, собрал исписанные листы. Велес, Гулльвейг, Хули-цзин, Альберт, Парацельс — все имена, которые не стали его именем. Сложил в стопку, перевязал бечёвкой. — Убери, — сказал книжнику. — В архив. Может, когда-нибудь… Он не договорил. Потому что знал: никогда. Имя не назовут. Ни старец, ни книжник, ни царь. Только тот, кто рядом с ним, на острове, в тереме. — Прости, Илья, — сказал Роман в пустоту. — Я не смог. В царской библиотеке гасили свечи. Книжник уносил в архив стопку имён, которые не помогли. Царь Роман стоял у окна и смотрел на восток. Камень на дне озера лежал неподвижно, и вода над ним всегда бурлила чернотой, и никто не мог прочесть буквы, вырезанные на нём сотни лет назад. Послы стояли на коленях перед царской четой уже второй час. Старший, тот, что водил корабли к острову, не поднимал головы, уткнувшись лбом в холодные плиты пола. Младшие дрожали, но молчали. Царица смотрела на них пустыми глазами, и пальцы её теребили край платка, который давно уже высох от слёз. — Говорите, — велел царь Роман. Голос его был глух, словно доносился из погреба. Старший посол поднял голову. Лицо его за дни раздумий стало серым, под глазами залегли тени. Посол видел, что правда не нужна. Правда — это когда царевич стоит рядом к колдуну так близко в красном шёлке, когда Бессмертный целует его в висок, когда они уходят вместе, переплетя пальцы. Такую правду царь не вынесет, такую правду царица не переживёт. — Государь, — начал он, и голос его окреп, потому что ложь давала опору, — царевич… царевич не тот, кем был. Не мёртвый, прости царь, не мёртв он. Царица всхлипнула, но не перебила, позволила обману случиться. — Он околдован, — продолжал посол, глядя в глаза Роману, чтобы тот поверил. — Кощей опутал его чёрной магией. Царевич ходит как во сне, говорит чужим голосом, смотрит в одну точку. — Околдованный пленник? — спросила царица тонко, будто это было важнее всего. — Пленников не наряжают! Посол опустил глаза. Вспомнил, как красный шёлк горел в полумраке, как камни в венце бросали алые блики на бледное лицо, как царевич поправил серьгу, когда Бессмертный взял его за руку. Живой. Красивый, на неё похож, но совсем чужой. — Одежда на нём богатая, — сказал он. — Слишком богатая, не как у пленников в военном, похоже, не как у рабов корабельных. Золото, шёлк, камни. Всё мёртвое, государь. Не наше. Не живое. — Он улыбается? — спросил вдруг Роман. — Сын мой улыбается? Посол молчал долго. Потом сказал: — Нет, государь. Не улыбается. Стоит подле Кощея как изваяние, как истукан золотой, но лица на нём нет. Не по своей воле остался, потому Кощей и дал нам эту загадку. Мама, просто мама ребенка неразумного застонала, прижала платок к лицу. Роман сжал подлокотники кресла так, что побелели пальцы. — И что? — спросил он. — Совсем не узнать его? — Не узнать, — твёрдо сказал посол. — Тот Илья, что шалил на ярмарке, — того нет. Вместо него стоит этот… другой совершенно в золоте и рубинах, и смотрит сквозь нас, будто мы пустое место. И не помнит он нас. И сам не пытается загадку отгадать. Понимаешь, царь, не пытается? — Он говорил с вами? — спросила царица из-под платка. — Говорил, — посол вспомнил, как Илья ответил на вопрос старшего. «Помню. Яблоки. Зелёные, кислые. На ярмарке». И как потом сказал «нет», когда спросили, помнит ли их, послов. — Но голос чужой, царица. Холодный. И слова чужие. Будто Кощей говорит его устами. Роман закрыл глаза. Перед ним стоял сын — не тот, что смеялся, запрокинув голову, а другой. Мраморный. Золотой. С сокровищами несметными на лбу. Стоит подле Колдуна и смотрит в никуда. — Не нужен он нам, — сказал молодой посол, и голос его дрогнул, потому что он сам не верил в то, что говорил. — Не нужен, государь. Потому что это уже не Илья. Это… это вещь. Как те золотые безделушки, что Кощей шлёт в оплату его жизни. Царица подняла лицо. Мокрое, с красными глазами, с губами, которые тряслись. — А если колдовство спадёт? — спросила она. — Если мы найдём имя? Если назовём? Тогда он вернётся? Наш? Живой? Посол молчал. Не мог ответить. Потому что не знал. Потому что видел, как царевич сам потянулся к Бессмертному, как смотрел на кольцо, на чудеса в его доме, как сам остался. И в этом не было колдовства, каким они обернули отказ колдуна, но царило в нём что-то другое, чего посол не умел назвать. — Вернётся, царица, — сказал он, опуская глаза. — Как только спадут чары. Она кивнула, утирая слёзы. Ей хотелось верить в сказку, хотелось пустить всех гонцов во все земли, чтобы те узнали имя Бессмертного. Роман смотрел на посла долгим, тяжёлым взглядом. Он знал, что ему врут. Знал по глазам, по дрожащим рукам, по тому, как посол избегал смотреть на царя, когда говорил о «чужом голосе» и «холодном лице». Но выбирать ему не из чего. Легче ведь поверить в колдовство, чем в то, что сын остался сам. — Ступайте, — сказал он. Послы вышли, пятясь и кланяясь. А когда дверь за ними закрылась, Роман опустил голову на руки и сказал тихо, чтобы не слышала царица: — Живой он. И счастливый. Я знаю. А имя мы узнаем, узнаем.