Золото

После купели Илья не вышел другим, просто собой — босым, в свободной льняной рубахе, с мокрыми волосами, которые тяжело падали на шею и темнели от воды. Кожа ещё хранила тепло, пар поднимался от плеч, и весь он сейчас такой мягкий, расслабленный, чужой самому себе после долгого дня, который тянулся как резина. Он думал, что вернётся в пустую комнату и ляжет спать один. Но дверь в покои открыта, и на пороге стоит он. Хозяин терема ждал. В руках — маленький ящичек тёмного дерева с тусклой золотой застёжкой. Небольшой, такой, что умещается на ладони. — Что это? — спросил Илья, вытирая волосы. Голос после купели звучал глухо, сонно. Бессмертный не ответил. Просто смотрел на него — на мокрые пряди, на бледную шею, на капли воды, стекающие за ворот рубахи. — Подарок, — сказал наконец Колдун, и в голосе его не было обычной стальной ноты. Только тихое, спокойное удовлетворение. Илья потянулся к ящичку, но тот, кто держал его, убрал руку за спину. — Не дам. — Почему? — удивился Илья. В нём ещё жила та, старая привычка — просить, требовать, ждать, что подарок положат в руки. — Потому что ты не попросил, — Бессмертный шагнул ближе. — Потому что я хочу посмотреть, как ты будешь просить. Илья замер. Взгляд его скользнул по лицу того, кто стоял напротив, по губам, которые ещё помнили сегодняшние поцелуи, по рукам, спрятавшим подарок. — А если я не попрошу? — Тогда я сам открою, — Бессмертный наклонился, коснулся губами мокрого виска, — когда ты уснёшь. И положу на тумбочку. А утром ты увидишь. — Это нечестно, — выдохнул Илья, но в голосе его не осталось каприза, а появилось что-то другое — то, что заставило его самого потянуться к губам, которые только что касались его виска. Бессмертный целовал медленно, не торопясь. Не так, как днём, когда пил до дна, а так, как пьют тёплую воду после долгой дороги. Вкусно, жадно, но без надрыва. Рука его легла на затылок Ильи, пальцы запутались в мокрых волосах, и от этого прикосновения по спине побежали мурашки. — Умеешь просить… Ладно, открой, — сказал хозяин терема, протягивая ящик. — Это тебе. Если захочешь. — Что там? — Илья взял. Дерево тёплое, гладкое, пахшее чем-то далёким, забытым. Пальцы дрогнули на застёжке. — Открой. Крышка поднялась с тихим щелчком. На тёмном бархате лежала вещь, которую Илья не сразу понял. Золото, стекло, гладкие изгибы, форма, заставившая кровь прилить к щекам раньше, чем мозг осознал. — Это… — голос сел. — Игрушка, — Бессмертный забрал ящик, поставил на стол. Взял вещь в руки, повертел, поднося к свету. — Сделана давно, для одной царицы. Она не захотела. А ты? Илья смотрел, как золото переливается в его пальцах, как свет играет на гладких боках. В горле пересохло. — Зачем? — Чтобы ты чувствовал, — бессмертный шагнул к нему. — Чтобы я смотрел. Как оно входит в тебя. Как ты кончаешь, не касаясь себя. Как просто лежишь и чувствуешь. — Я не… — Илья попятился, упёрся спиной в кровать. — Не хочешь? — Бессмертный остановился в шаге. Глаза чёрные, спокойные, в руках золотая вещь, которая мерцает в полумраке. — Я не буду заставлять. Просто предложу. — Это унизительно, — выдохнул Илья. — Вовсе нет, ты же любишь новые ощущения. Любишь, когда тебя балуют. Когда дарят всякое. Он протянул руку, провёл пальцем по щеке Ильи, по губам. Царевич не отдёрнулся. — Я хочу смотреть на тебя, — сказал Бессмертный. — Долго. Как ты будешь лежать, как будет входить, как сам сделаешь себе приятно, как забудешь, где ты, с кем. А потом кончишь, и я поцелую тебя. — А ты? — спросил Илья, и голос его сорвался. — Ты что? — Я буду смотреть. И потом возьму тебя. Но сначала — просто смотреть, не бойся, она меньше, она не сделает тебе больнее. — Не сделает больнее, чем сам Илья делает ему этим взглядом сейчас. Илья закрыл глаза. Внутри всё боролось — стыд, любопытство, этот проклятый голод по новым ощущениям, который он не мог заглушить. И ещё — то, что он не умел называть. Желание быть желанным. Желание, чтобы на него смотрели. Чтобы им любовались. — А если мне не понравится? — спросил он, открывая глаза. — Тогда больше не будем, — Бессмертный наклонился, поцеловал щеку влажно, коротко, оставил отпечаток, снова поцеловал, больше не в силах терпеть. — Я хочу, чтобы тебе стало хорошо. — Ты хочешь смотреть на это, — поправил Илья. — Да, хочу, — и приник к искусанным со стыда губам медленно, не торопясь, пока Илья не начал таять, прижиматься, искать руками плечи, грудь, зарываться пальцами в тёмную ткань. — Я боюсь, — признался Илья в поцелуй. — Я рядом. — Это… оно войдёт в меня? — Я введу. А потом буду целовать тебя. Говорить, какой ты красивый. Как ты мне нужен. А ты будешь просто лежать и чувствовать. Илья дрожал. Руки его сжимали плечи Бессмертного, и он чувствовал, как золотая вещь касается его живота, скользит по коже, оставляя холодные дорожки. — А если я не смогу? — выдохнул он. — Если не получится? — Получится, — Бессмертный отстранился, посмотрел в глаза. — Ты же любишь подарки. А этот я сделал для тебя. — Для той царицы, — возразил Илья. — Для тебя, — повторил тот, кто держал его лицо в ладонях. — Я ждал, пока появишься ты. Илья смотрел в чёрные глаза и не мог понять, правда это или очередная ложь, которой его кормили с первой ночи. Но внутри уже разгоралось знакомое чувство, что заставляло его тянуться к золоту, к шёлку, к новым, небывалым ощущениям. Жадность. Любопытство. Голод. — Покажи, — сказал он, и голос его не дрогнул. Бессмертный улыбнулся мрачно, полно скорого предвкушения. — Ложись. Илья лёг на кровать, не раздеваясь, чувствуя, как под спиной мнётся шёлк, как сердце колотится где-то в горле. Бессмертный сел рядом, положил золотую вещь на тумбочку. Не торопился. Гладил его через ткань, расстёгивал рубаху, пуговицу за пуговицей, открывая грудь, живот, бёдра. — Красивый, — шептал он, целуя каждую новую полоску кожи. — Самый красивый. Илья выгибался под поцелуями, ловил губы, тянулся, но Бессмертный уклонялся, целовал туда, куда хотел сам. Шею, ключицы, сосок, живот. Илья зажмурился. Свет в комнате приглушили, только огонь в камине бросал тени на потолок, на стены, на лицо того, кто сидел рядом. Того, кто держал его за руку, не отпускал. Пальцы сплетены, ладонь тёплая, сухая. — Не бойся, — сказал Бессмертный, и это было не в первый раз. — Я рядом. Илья кивнул, не открывая глаз. Чувствовал, как пальцы разжимаются, как рука скользит по груди, по животу, расстёгивает пуговицы на штанах. Ткань сползла вниз, и холодный воздух коснулся кожи, от которой он уже успел отвыкнуть без чужого тепла. — Умница, сокровище, — шепнули над ухом. — Лежи смирно, ты же не хочешь себе навредить. Масло пахло травами. Илья узнал этот запах — таким пахли его волосы после купели, таким пахли пальцы, когда гладили спину, плечи, бёдра. Сейчас масло лилось на живот, на внутреннюю сторону бёдер, и от этого дыхание сбивалось. — Тихо. Я медленно, — Пальцы скользнули ниже, нащупали вход, обвели, нажали. Илья дёрнулся, но рука на бедре придержала. Первый палец вошёл легко, почти без сопротивления. Илья выдохнул, расслабляясь. Второй — шире, тяжелее, и он закусил губу, привыкая. Внутри горело, но не больно — так, на грани, где боль скоро переходит в другое. — Хорошо? — спросили сверху. — Да, — выдохнул Илья, не узнавая свой голос. Пальцы двигались медленно, растягивая, находя те места, от которых ноги начинали дрожать. Илья сжимал простыни, стараясь не стонать, но стоны вырывались сами, когда пальцы находили нужную точку и давили, гладили, не отпускали. — Ещё, — попросил он и тут же закусил губу, стыдясь своей просьбы. Бессмертный усмехнулся — не зло, скорее довольно. — Ещё так и будет. Третий палец вошёл туго, и Илья вскрикнул, выгибаясь. Внутри распирало, жгло, но сквозь жар пробивалось то самое, сладкое, от чего темнело в глазах. Пальцы работали медленно, методично, не давая опомниться. Мышцы Ильи почти не тугие, привыкли к лёгкому постоянному растяжению. — Посмотри на меня, — приказали. Илья открыл глаза. Над ним склонился чёрный силуэт, лицо в тенях, только глаза горят — два угля в темноте. Дыхание Ильи становится всё более сбивчивым, Илья облизывает губы, но смотрит, сам уже не понимает, насколько красивый. — Смотри, что я делаю. Он убрал пальцы, и Илья почувствовал пустоту, которая тут же захотела заполниться. Он так привык в такие моменты чувствовать его полноту рядом с собой везде. Вместо пальцев его бедер коснулось что-то холодное, гладкое. Илья опустил взгляд, увидел золото, которое скользило по его члену, обводило головку, спускалось ниже, дразнило. — Это… — начал он и замолчал, потому что золото коснулось самого чувствительного места, и мысли рассыпались. — Игрушка, — шепнул Бессмертный, водя ею медленно, от основания до самой верхушки. — Она войдёт в тебя. Будет просто стимулировать тебя. А ты будешь лежать и чувствовать. Ничего делать не нужно, сокровище. — Не надо, — выдохнул Илья, но тело выгнулось навстречу, и золото скользнуло по животу, оставляя холодную, скользкую от масел дорожку. — Мне тебя достаточно. — Надо, — Бессмертный наклонился, укусил за внутреннюю сторону бедра, и Илья вскрикнул от неожиданности, от боли, от того, как это больно и сладко одновременно. — Ты же любишь подарки. Это мой тебе подарок, Илья. Он мой. Пальцы снова вошли внутрь, растягивая, подготавливая, и Илья уже не сдерживал стонов. Голова моталась по подушке, руки сжимали простыни, ноги разведены слабо в попытке закрыться, колени дрожат. Илья прекрасно выглядит в этой роли. И Пётр его не отдаст. — Шире, — приказал Кощей, и он развёл ноги шире сам, без принуждения, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Умница, — похвалил его Бессмертный, и от этой похвалы внутри разлилось что-то тёплое, тягучее, будто всё естество снова утонуло в каком-то сладком дыме. Поцелуи посыпались на живот, на бёдра, на то место, где пальцы всё ещё двигались внутри. Бессмертный целовал, кусал, оставлял метки, и каждая метка отзывалась в паху новой волной жара. — Я сейчас войду, — сказал он, убирая пальцы. — Смотри, не стесняйся. Ты можешь быть нарядным везде. Илья смотрел, как золото приближается, касается входа, давит. Масло, пальцы, растяжка — всё это не могло до конца подготовить к тому, что вошло следом. Илья стонет громко, пугаясь собственных ощущений. Он привык к теплу, привык к лёгкой бархатности, привык быть прижатым всем телом. Но сейчас ощущение, что пронзило его, было таким эгоистичным, только лишь для него самого и, может быть, немного для радости глаз хозяина. Игрушка вошла медленно, и Илья чувствовал каждую грань, каждый изгиб. Она немного шире пальцев, плотнее, и внутри сразу стало тесно, распирающе тесно. Он закричал снова, когда Кощей ввел её глубже, не сдержавшись, вцепился в плечи того, кто склонился над ним. — Терпи, — шепнули в губы, целуя, отвлекая. — Сейчас привыкнешь. Она вошла целиком, и Илья замер, боясь шевельнуться. Внутри будто бы пульсировало, давило на стенки, и он чувствовал себя наполненным до краёв, как кувшин, в который налили слишком много сахарной воды. Илья не находит слов, ему сейчас не до формулирования мыслей. — Хорошо? — спросили, и в голосе его самодовольном царило торжество. — Да, — выдохнул Илья, сам удивляясь, как тихо и сладко ответил ему. А потом игрушка чуть дёрнулась внутри. Медленно, глубоко, находя те самые места, которые пальцы только нащупывали, и теперь давила, гладила, не отпускала. Илья застонал, вздрагивая от нового, непохожего на прочие страстные ласки действия, запрокинув голову, чувствуя, как внутри разгорается что-то огромное, неудержимое. — Она будет гладить тебя, — шептал Бессмертный, целуя шею, грудь, губы, как же сладко целовать губы Ильи, — пока ты не кончишь. А потом я выну и войду сам. Илья стонет томно, будто репетировал этот излом бровей, эти приоткрытые зацелованные губы. Золото двигается внутри него всё резче, грубее, так не похоже на самого Кощея, и оттого стыднее. Ведь не может нравиться какой-то суррогат так же сильно, как тот, кто его принёс. Илья поддавался бёдрами навстречу в надежде прекратить и вместе с тем продлить удовольствие, он сжимался при каждом новом уколе желания. — Ещё, — вновь стонет царевич, натягивая между пальцами простыни и изумительно гибко прогибаясь в спине. И Пётр не может перестать смотреть на это. Его царевич просит, толкается навстречу, прогибается и тянется губами к его губам. Но он знает, Илья полон скрытого хаоса, обмана. Под чарами он может выдавать и не такое согласие. Но хочет ли этого? Действительно ему нравится или он просто наслаждается собой под его взглядом? Впрочем, какой бы причина ни была, Петра хватает ненадолго. Очередная грань доступности для него Ильи проверена, и пора бы прекратить это всё. — Не могу, — выдохнул царевич, чувствуя, как оргазм накатывает уже, как всё внутри сжимается, пульсирует, требует разрядки. — Можешь. Я здесь. Смотри на меня. Илья смотрел в чёрные глаза, чувствуя, как игрушка двигается всё быстрее, как внутри всё горит, как стыд и желание перемешиваются в одно — горячее, липкое, неизбежное. — Я… Я сейчас, — выдохнул он, не узнавая свой голос — хриплый, чужой. — Кончай, — разрешили. Илья кончил, выгнувшись, выкрикнув что-то бессвязное, вцепившись в плечи того, кто держал его за руки. Кончил долго, судорожно, чувствуя, как игрушка внутри продолжает двигаться, вытягивая из него каждую каплю. Когда спазмы прекратились, он лежал обессиленный, мокрый от пота, с разведёнными ногами, и не мог пошевелиться. Бессмертный вынул игрушку медленно, и Илья вздрогнул от пустоты, которая снова образовалась внутри. — Теперь я, — сказали над ним. Илья закрыл глаза, чувствуя, как пальцы гладят его по лицу, по шее, по груди. Стыд жжёт щёки, но тело теперь долго будет сладким, расслабленным, готовым к продолжению. — Стыдно? — спросил Пётр, видевший, кажется, самую красивую из картин, ту, что хотелось запечатлеть не только в памяти, но и повесить в комнате. «Страстный морок». Он бы не показал её никому и даже сам не стал много на неё смотреть, потому что Илья, извергающийся от удовольствия без помощи рук, это, как оказалось, самое что ни на есть настоящее произведение искусства. — Стыдно, — признался он шёпотом, и от этого шёпота Пётр внутренне прорычал. Да как этот юноша может стыдиться такого прекрасного момента? — Хорошо, — Бессмертный наклонился, поцеловал в уголок губ, затем в румяную от возбуждения и воспоминаний щёку. — Мне нравится, когда тебе стыдно. Илья открыл глаза, посмотрел в чёрную глубину, и внутри, под стыдом, под усталостью, расцвело что-то новое. Желание быть увиденным. Желание, чтобы на него смотрели. Желание, чтобы этот взгляд принадлежал ему одному. — Теперь ты, будь ты, — повторил он. И Бессмертный вошёл в него — медленно, глубоко, глядя в глаза. Наконец-то что-то понятное, что-то, к чему он успел так жадно привыкнуть, то, без чего, как оказалось, он жить не может. Илья обхватил его ногами, притянул ближе, и они двигались вместе, не торопясь, пока внутри не зажглось снова. Илья распалялся сначала разумом, его возбуждение слабое, но само ощущение жадного до него Колдуна внутри так приятно ласкало не только тело, но и его голову. Разум затуманен, он может лишь чувствовать и просить. Илья чувствовал, как он двигается — медленно, тяжело, заполняя ту пустоту, которую оставила игрушка. Но это было не то. Игрушка казалась холодной, чужой, механической. А это — живое, горячее, своё. То, к чему тело уже привыкло, чего ждало, чего хотело, даже когда разум говорил «хватит». — Смотри на меня, — приказали сверху, и Илья послушно открыл глаза, через боль, потому что веки слипались от удовольствия. Он смотрел в чёрное, а внутри росло, ширилось, заполняло всё естество. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Илья ловил ртом воздух, чувствуя, как с каждым толчком его разрывают на части — на того, кто был царевичем, глупым, весёлым дурачком, и на этого, нынешнего, который разводит ноги и просит, стонет, плавится. — Глубже, — выдохнул он, не узнавая свой голос. Бессмертный послушался. Вошёл до конца, и Илья выгнулся, вцепившись в широкие плечи, чувствуя, как внутри всё сжимается, пульсирует, требует. Ему полно. Так полно, что казалось, ещё немного — и лопнет, рассыплется на золотую пыль, растворится в этом теле, в этом запахе, в этих руках, которые сжимали бёдра так, что наверняка останутся синяки. — Хорошо? — спросили, и в голосе не осталось прежнего торжества, только если нежность, перемешанная с гордостью одновременно. — Хорошо, — ответил Илья и тут же закусил губу, потому что стыдно признавать, как хорошо. Стыдно хотеть так сильно, так жадно, так отчаянно. Стыдно быть этим — мокрым, раскрытым, ловящим каждое движение. Стонущим всё громче, с каждым вдохом ловящим его губы. Каждый толчок приятный, каждый толчок дергает его внутри, привязывает к Колдуну всё сильнее. Бессмертный двигался медленно, нарочито медленно, и от этого медленного ритма Илья сходил с ума. Он не знал, куда деть руки — то вцеплялся в плечи, то зарывался пальцами в тёмные волосы, то сжимал простыни так, что трещала ткань. — Я не могу, — выдохнул он, не понимая, что имеет в виду — не могу больше, не могу терпеть, не могу быть таким. — Можешь, — ответили сверху и ускорились. Илья замычал. Не от боли, нет — оттого, что внутри разрывалось что-то, что он прятал все эти месяцы. Страх, гордость, желание быть свободным — всё смешалось в этом крике, выплеснулось, освободило место чему-то неправильному, но, как оказалось, желанному. Бессмертный целовал его — в губы, в щёки, в мокрые от слёз уголки глаз, и от этих поцелуев Илья плакал ещё сильнее. Не от стыда, не от унижения — оттого, что его держат так, будто он нужен. Не как игрушка, не как вещь, не как пленник. Как единственный. — Ты мой, — шептали в губы. — Мой. Только мой. — Твой, — отвечал Илья, и это слово уже не противилось ложью. Он кончил, когда Бессмертный вошёл в последний раз, глубоко, и замер, сжимая его в объятиях так, что кости хрустнули. Кончил долго, судорожно, выкрикивая что-то бессвязное, и чувствовал, как внутри разливается тепло, как чужое тело вздрагивает, как дыхание сбивается на его шее. Они лежали переплетённые долго. Илья чувствовал, как сердце Бессмертного бьётся у его виска — редко, сильно, спокойно. И своё — часто, сбивчиво, ещё не отошедшее. — Я не думал, — сказал он тихо, в темноту. — Что? — Что могу быть таким. Таким… желающим. Бессмертный усмехнулся, поцеловал в висок. — А я знал. С первого дня знал, как увидел тебя. Илья хотел спросить — откуда, как, почему, — но усталость навалилась, потянула вниз, в тёплый сон без сновидений. Он закрыл глаза, чувствуя, как пальцы гладят его по спине, по волосам, по руке, где на пальце тускло блестит кольцо. — Спи, — сказали над ним. — Я здесь. Илья уснул с чувством, что его впервые в жизни держат так, будто он — сокровище. Не то, которое показывают гостям и прячут в сундуки. То, которым дорожат. Которое не отдадут ни за что. Пётр не ушёл от него, лежал рядом, чувствуя, как ровно дышит Илья, как расслаблено тело, как пальцы, сжимавшие его плечи, разжались во сне. Тёплый, живой, свой. Настолько свой, что внутри всё переворачивалось от этого слова. Рука Ильи лежала на его груди, и кольцо — простое, позолоченное, единственное, что осталось из всех подарков на нём, — тускло блестело в темноте. Пётр взял эту руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы, один за другим. Илья не проснулся. Только вздохнул во сне, придвинулся ближе, ища тепло. — Твой, — прошептал царевич, и Пётр замер, не дыша. Сказал во сне. Или не во сне? Но слово ударило под рёбра, осталось там занозой. Он знал, что это ложь. Знал, что каждый раз, когда Илья ложится под него, разводит ноги, стонет, просит, кончает — это всё морок, которым он опутал царевича с первой ночи, когда золото показалось тому дороже свободы. Колдовство, которое сделало своё дело так хорошо, что сам Пётр уже не мог отличить, где заканчиваются чары и начинается настоящее. А настоящего, может, и не было. Колдун закрыл глаза, и перед ними встал тот первый Илья — златокудрый, капризный, с горящими глазами и вечной шальной, любопытной улыбкой. Тот, который требовал приключений, забывал имена друзей, хохотал над скоморохами. Тот, который не боялся никого, потому что был любим. По-настоящему. Без колдовства. Теперь этот Илья лежал рядом, сжимал его руку во сне и шептал «твой». Но Пётр знал: это не он, это золото, шёлк, рубины, которые он сыпал на царевича с первого дня. Это магия, которая въелась в кровь, переплелась с желанием, с привычкой, с тем, что Илья уже не отличал своё от чужого. А если бы не магия? Если бы снять все чары, открыть двери, отпустить — что бы сказал Илья? Ушёл бы, не оборачиваясь. К отцу, к матери, к своим дурацким друзьям, к девкам, которые целовали его просто так, не за золото. К яблокам, этим проклятым яблокам. — Никогда не назовёшь, — сказал Пётр тихо, глядя на спящего. — Никогда не вырвешься. Потому что я не дам. И это было самое страшное. Не то, что он держит Илью силой, магией, золотом. А то, что он никогда не узнает, что было бы, если б не держал. Никогда не услышит добровольного «твой», потому что добровольного не существует. Только морок, в который он сам поверил. Он лежал, смотрел, как лунный свет скользит по золотым волосам, по бледному плечу, по руке с кольцом. Вспоминал, как сегодня Илья просил, выгибаясь, как стонал, как смотрел в глаза, и в этих глазах всё — желание, покорность, даже нежность. Но не свобода. Потому что свободу он отнял сам, в ту ночь, когда не открыл дверь, пока еще было можно. А теперь уже не отдать. Потому что если отпустить — Илья уйдёт. И тогда Пётр останется один, в пустом тереме, среди мёртвого золота, с игрушками, которые никому не нужны. И это будет страшнее, чем знать, что тебя не любят по-настоящему. — Пусть ложь, — сказал он тихо, в темноту. — Пусть колдовство. Но ты со мной. И ты сказал «твой». И это уже не отнять. Илья вздохнул во сне, перевернулся, уткнулся лицом в его плечо. Пётр обнял его, прижал к себе, чувствуя, как сердце царевича бьётся спокойно, как дышит ровно, как пальцы нащупывают его руку и сжимают. — Твой, — прошептал Илья снова, и Пётр закрыл глаза, чтобы не видеть, как эти слова режут правду. Утром Илья проснётся, потянется, поцелует его в губы, спросит, что сегодня за подарок. И Кощей даст подарок. Снова. Потому что это единственное, что он умеет. Дарить, чтобы брать. Брать, чтобы не отпустить. А настоящее имя, то, которое могло бы освободить царевича, он унесёт с собой в вечность. Потому что если Илья узнает, если назовёт вслух, то чары спадут. И тогда он увидит правду. Что его не любили. Что его держали. Что всё, что было между ними — золотая тюрьма. — Никогда не назовёшь, — повторил Пётр, засыпая. — Никогда я не позволю. И в этом его единственное утешение.