Золото

Илья лежал на спине, чувствуя, как рука поперёк живота прижимает его к твёрдому телу, как дыхание шевелит волосы на затылке. Тепло, хорошо, сытно — так бывает после долгого обеда, когда еда уже не лезет, а тебя всё равно укладывают на подушки и гладят по животу, убаюкивают. — Пусти, — сказал Илья, дёрнув плечом. Рука только крепче сжалась. — Рано. — Не рано. Солнце уже встало. — Мне плевать на солнце. Илья зажмурился. Внутри закипало что-то колючее, знакомое — то, что раньше выплёскивалось капризами, требованиями, скандалами. Теперь он сдерживался. Потому что знал: капризы ведут к подаркам, подарки — к ласке, ласка — к постели, а из постели он уже не вылезал который день. — Я хочу встать, — сказал он твёрже. — Зачем? — Погулять. По терему. На воздух. — На воздух не пущу, — рука скользнула выше, пальцы нащупали сосок, сжали, и Илья дёрнулся, закусив губу. — Лежи. — Не хочу лежать. — Хочешь. — Нет, — Илья вывернулся, сел на кровати, отбросил одеяло. Тело его стало мокрым от пота, в синяках на бёдрах, на шее, на груди. Красивое, сытое, чужое. — Я не хочу больше. Хватит. Бессмертный приподнялся на локте. Глаза чёрные, спокойные, в них ни тени обиды, только лёгкое любопытство. — Чего ты хочешь? Илья замер. Хотел сказать «домой», но слово застряло в горле. Дома не дано. Или всё же дано, но он не помнил его вкуса, запаха, лица тётки, голоса девушек. Только яблоки. Зелёные, кислые. И то — картинкой из чужой жизни. — Хочу в твою спальню, — сказал он вдруг. Бессмертный удивился. Это видно по тому, как дрогнули брови, как приоткрылись губы. — Зачем? — Посмотреть. Ты никогда не звал. — Не звал, — согласился хозяин. Помолчал. — Там нечего смотреть. — Всё равно хочу. Илья ждал, чувствуя, как внутри поднимается упрямство — старое, детское, то, которое раньше помогало добиваться своего. Сейчас он добивался не подарка, не ласки, не новой игрушки. Просто выйти. Из этой постели. Из этого круга, где удовольствие сменялось усталостью, усталость — сном, сон — новым удовольствием. — Пожалуйста, — добавил он тихо. Бессмертный смотрел на него долго. Потом кивнул, встал, протянул руку. — Идём. Спальня оказалась рядом. Илья думал, что будет дальше, что нужно идти по коридорам, подниматься по лестницам, открывать тяжёлые двери. Но комната, где спал хозяин терема, расположилась за стеной, в которую Илья стучал в первую ночь и не получил ответа. Дверь открылась от прикосновения. Илья шагнул внутрь и остановился. В этом месте не осталось золота. Здесь нет мрамора, лепнины и статуй. Обычная комната, почти бедная — большая кровать с простым бельём, письменный стол, заваленный бумагами, сундук в углу, черепа над изголовьем. И на стенах — портреты. Много портретов. Мужчины, женщины, дети — лица, которых Илья не знал, но в каждом угадывалось что-то знакомое. Тот же разрез глаз, тот же изгиб губ, те же скулы. — Кто это? — спросил он, не оборачиваясь. — Мои, — голос сзади стал глухим, чужим. — Были когда-то. Илья подошёл ближе. Мужчина с бородой, в старомодном кафтане. Женщина в платке, с добрыми, усталыми глазами. Дети — мальчик лет десяти, девочка помладше. На всех портретах — та же тёмная глубина взгляда, что и у того, кто стоял за спиной. — Они знали твоё имя, — сказал Илья. — Знали, — ответили сзади. — И умерли. — Все умерли. — Илья повернулся. Бессмертный стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на портреты. В глазах его не отражается ничего — ни тоски, ни боли, только тихая, бесконечная усталость. — Зачем ты меня привёл? — спросил Илья. — Ты попросил. — Я просил погулять. — Ты просил не лежать. Показать тебе свою комнату. Илья смотрел на него, на эту простую, почти нищую комнату, на портреты мёртвых, на страшные черепа над кроватью, и внутри его нет даже радости или облегчения. Только тоска — тягучая, безымянная, которая не проходила даже после самых сладких ласк. — Ты несчастлив, — сказал Бессмертный. Не спросил — утвердил. Илья же хотел соврать, но не смог. — Да, — сказал он. — Несчастлив. — Но ты остаёшься. — Остаюсь, — Бессмертный шагнул к нему, взял за руку, прижал к груди, к сердцу, которое билось ровно, спокойно, но катастрофически медленно. — Я не умею делать счастливым, — сказал он. — Умею только дарить. Держать. Не отпускать. — Знаю, — сказал Илья. Они вернулись в привычную спальню, потому что в этом склепе мёртвых места такому живому Илье просто не осталось. Темнота Кощея поглощала его блёклый свет. Илья лёг на кровать, уставился в потолок. Бессмертный сидел рядом, гладил его по волосам, по плечу, по руке. Илья не отстранялся, не капризничал. Лежал, чувствуя, как ласка течёт по телу, успокаивает, усыпляет. — Ты хотел счастья, — сказал Бессмертный тихо. — Я дал тебе золото. Подарки. Удовольствие. Чего ещё? — Не знаю, — ответил Илья. — Может, свободы. — Свободы не дам. — Знаю. Он закрыл глаза, чувствуя, как пальцы гладят его по щеке, по губам, по шее. Ласка нежная, без требований, без жадной торопливости, что всегда двигала им раньше. Илья принимал её, но внутри лишь пустота, с самого утра ничего кроме пустоты и желания спрятаться, где посуше, почище, получше. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О яблоках, — сказал Илья. — Зелёных, кислых. Которые давали на ярмарке. — Я дам тебе яблоки. — Не надо, — Илья открыл глаза. — Не надо ничего. Просто… не надо. Он повернулся на бок, спиной к Кощею, и долго лежал, чувствуя на затылке чужой взгляд, и думал о том, что счастье — это не золото и не ласка. Счастье — это когда можешь выйти, когда хочешь. А он не мог. И уже не вспомнил бы, куда выходить. Яблоки стояли на столе к ужину, целая ваза — зелёные, крупные, с твёрдой глянцевой кожурой. Илья увидел их, когда вошёл в столовую, и остановился на пороге. Пальцы сами сжались в кулаки. — Садись, — сказали сзади. — Ешь. Илья сел. Смотрел на яблоки, на то, как свет падает на зелёные бока, как бликует на гладкой поверхности. Рука потянулась, взяла одно. Кислое. Хрусткое. Такое, какие давали бесплатно на ярмарке, когда денег не было, а есть хотелось. — Я просил, не надо, — сказал он тихо. — А я принёс. Бессмертный сидел напротив, смотрел, как Илья вертит яблоко в руках. Сам он никогда не ел. Илья заметил это давно — тарелки перед хозяином терема стояли полные, но он не прикасался к еде. Только пил что-то тёмное из серебряного кубка, и то не каждый день. — Ешь, — повторил колдун, и его голосу пришлось подчиниться. Илья откусил. Кислота ударила в нёбо, свело скулы, во рту стало сухо и горько. Он жевал, не чувствуя вкуса, только помня — когда-то это было любимым. Когда-то он просил яблоки, воровал, выпрашивал, смеялся с набитым ртом, сок по подбородку тёк. Сейчас он жевал и не мог проглотить. — Не нравится? — будто бы удивился Кощей. — Нравится, — соврал Илья и заставил себя проглотить. И тогда колдун встал, обошёл стол, наклонился. Пальцы взяли Илью за подбородок, повернули лицо к свету. — Врёшь, — сказал со злостью в красные губы. — Кислое. Надо было медовые просить. Илья хотел ответить, но его поцеловали. Губы разжали, язык скользнул внутрь, вылизывая остатки яблочного сока с нёба, с языка, с губ. Поцелуем долгим, медленным, и когда бессмертный отстранился, Илья сидел, не дыша, чувствуя, как внутри разливается что-то чужое, липкое. — Отвратительно, — сказал Бессмертный, слизывая с губ кислый привкус. — Терпеть не могу кислое. Зачем ты его выбрал? — Я не выбирал, — ответил Илья. — Ты принёс. — Ты сказал: «Зелёные, кислые». Я принёс то, что ты хотел. Илья смотрел на вазу, на надкушенное яблоко, которое держал в руке. Ни радости, ни благодарности, только это тягучее, безымянное чувство, которое не проходило. — Спасибо, — сказал он, потому что надо было благодарить. — Не за что, — ответили сверху. — За кислое спасибо не говорят. Или говорят, но платят. Всегда платят, даже за этот ужасный вкус. Царевич поднял глаза. Бессмертный стоял рядом, смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде скопилось что-то новое, к чему он ещё не привык или не успел привыкнуть в полной мере. Кощей ведь мог обидеться? — Что ты хочешь? — раз платить, так лучше сразу, чтобы вечер выдался спокойный. — Поцелуй. — Я уже поцеловал. — Я поцеловал тебя. Ты — нет. Илья смотрел на него. На губы, которые знал так хорошо, что мог нарисовать с закрытыми глазами. На лицо, которое стало ближе, чем его собственное отражение. И не мог пошевелиться. Не потому, что не хотел. Потому что знал: за поцелуем будет что-то ещё. За одним — другое. И он уже не выйдет из этого круга, не вырвется, не вздохнёт. — Я не могу, — сказал он. — Можешь. — Не могу благодарить тебя. Ни за что. Бессмертный усмехнулся. Коротко, сухо. — А я не прошу благодарности. Прошу поцелуй. Илья закрыл глаза. Встал. Шагнул вперёд, нащупал губы, прижался коротко, сухо, без того жара, что сопровождал в другие ночи. Просто касание, которое он когда-то желал больше любых подарков. Плата за кислое яблоко, которое он не просил. — Мало, — сказал колдун в губы. — Больше не могу, — ответил Илья. — Можешь. — Не хочу. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то острое, колючее — отчаяние, которое он прятал все эти месяцы. Оно вырывалось наружу, ломало голос, заставляло руки дрожать. — Я хочу не этого, — сказал он, не открывая глаз. — Я хочу… Я не знаю, чего я хочу. Но не этого. Ни подарков, ни яблок, ни игрушек, ни ласки. Не надо больше ничего дарить. Не надо. — Что мне делать? — Кощей не знает другой любви. Илья привык лишь брать. Тут отказывается от мелких деревенских радостей. — Ничего. Просто… ничего. Илья открыл глаза. Кощей без имени стоял перед ним, смотрел на него, и в чёрных глазах не осталось привычной уверенности. Только страх. Настоящий, живой страх. — Ты пугаешь меня, — сказал Бессмертный. — Я сам себя пугаю, — ответил Илья. Они стояли друг напротив друга, и между ними ваза с зелёными яблоками, которые никто не доел. Илья взял надкушенное, отложил в сторону. Потом взял другое, целое, поднёс к губам, откусил. Кислое. Горькое. Как всё, что царит здесь, на этой мёртвой земле. — Я останусь, — сказал он, жуя. — Я сказал — останусь. Но перестань дарить. Перестань. Мне нечем платить. — Ты платишь собой, — ответили сзади. — Этого мало. Я знаю. Этого всегда будет мало. Он доел яблоко, бросил огрызок в вазу. Повернулся. Кощей стоял, прислонившись к столу, и смотрел на него так, будто видел впервые. Илья так изменился. Проклятье так отразилось на нём. — Я хочу новую игрушку, — сказал вдруг Бессмертный. — Для тебя. Илья замер. Внутри всё оборвалось. — Не надо. — Хочу. Но не дам. Пока ты не попросишь сам. — Я не попрошу. — Попросишь, — Бессмертный шагнул к нему, взял за руку, сжал пальцы, нащупал кольцо. — Ты всегда просишь. Потому что тебе нужно новое. Всегда новое. А когда надоест — попросишь другое. Я буду давать. Потому что больше мне никак не сделать тебя хоть немного довольным. Илья смотрел на него и не мог понять — это правда или очередная игра? Желание удержать или желание сделать больно? — Ты не даришь мне подарки, — сказал он медленно. — Ты кормишь мою жадность. Чтобы я не заметил, что ничего не чувствую. Бессмертный отпустил его руку. — А что ты чувствуешь? — спросил он. Илья хотел сказать «ничего», но слово застряло в горле. Он чувствовал. Всё. Слишком много. Стыд, отвращение, желание, пустоту, эту проклятую нежность, которая прорастала там, где её не должно было быть. И страх — что если всё это не его чувства, а чужое колдовство, которое впиталось в кровь и стало своим. — Я чувствую, что не могу есть при тебе, — сказал он. — Не могу благодарить. Не могу просить. Не могу молчать. И не могу уйти. Он развернулся и вышел из столовой, оставив яблоки на столе. Бессмертный не пошёл за ним. Стоял, смотрел на надкушенный плод, на огрызок, который Илья бросил в вазу. Потом взял то самое яблоко, с которого всё началось, поднёс к губам, откусил. Кислое. Отвратительное. Живое. — Дурак, — сказал он себе. — Ты сам не знаешь, чего хочешь. Он выбросил яблоко, сел на место Ильи и долго сидел, размышляя о себе и о Илье. Всё больше о царевиче без царства.