Золото

Илья сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на шкатулку, стоящую на тумбочке — тёмное дерево, серебряные уголки, тусклая застёжка, которую он уже научился узнавать. Такие же ящички были в первый раз, и во второй, и в третий. Каждый раз внутри оказывалось что-то новое — золото, шёлк, стекло, меха, а потом игрушки, от которых внутри всё переворачивалось, когда он их видел, и переворачивалось снова, когда они входили в него. — Открой, — сказал единственный из голосов. Илья не двинулся. Сидел, глядя на шкатулку, и чувствовал, как щёки наливаются жаром. Стыд приходил всегда — сначала при виде новой вещи, потом при рассказе, как ею пользоваться, потом, когда она оказывалась внутри. Стыд был частью подарка, частью платы. — Я не хочу, — сказал он. — Хочешь. Ты всегда хочешь. — Нет. Бессмертный сел рядом, взял шкатулку, положил себе на колени. Не торопился открывать. Гладил крышку пальцами, и от этого жеста Илье становилось ещё хуже — будто ласкали не дерево, а его самого, готовя к тому, что будет. — Посмотри, — сказал хозяин строго. — Просто посмотри. Пальцы нажали на застёжку. Крышка поднялась. На бархате лежало то, что Илья уже научился узнавать. Золото, стекло, плавные изгибы, которые должны были повторить то, что он знал так хорошо. Но эта оказалась другой — больше, с какими-то дополнительными выступами, с гладкой поверхностью, которая переливалась в свете камина. — Это новая, — сказал бессмертный, беря её в руки. — Она будет двигаться сама. Ты не будешь делать ничего. Только лежать и чувствовать, ждать. Илья отвернулся к стене. Стыд жег щёки, шею, грудь, спускался ниже, туда, где тело уже начинало отзываться на голос, на слова, на это мерное, спокойное объяснение того, как ему будет хорошо. — Я покажу, как она работает, — продолжали сзади. — Вот здесь — рычажок. Поворачиваешь — медленно. Ещё — быстрее. Вот здесь — глубина. Сама войдёт. Сама найдёт то место, которое ты любишь. — Не надо, — прошептал Илья. — Надо. Ты же любишь новые ощущения. — Не надо, — повторил он громче. Бессмертный замолчал. Положил игрушку обратно в шкатулку, закрыл крышку. Илья чувствовал его взгляд на затылке, на плечах, на руках, которые сжимали колени. — Посмотри на меня, — Илья не двинулся. — Посмотри, — повторил тише, почти ласково. Он повернулся. Кощей держал шкатулку на коленях, смотрел на него, и в глазах его тёмных что-то новое — не жадность, не желание, не насмешка. То, от чего стыд становился ещё острее, потому что этот взгляд похож на нежность. — Тебе стыдно, — сказал он, продолжая гладить сундучок. — Да, — выдохнул Илья. — Хорошо. Мне нравится, когда тебе стыдно. — Знаю. Они сидели молча. Шкатулка между ними, тёмная, закрытая, обещающая что-то, от чего у Ильи кружилась голова. Он знал, что откроет её. Не сейчас, но откроет. Попросит показать, как это работает, позволит ввести, будет лежать, чувствовать, кончать, а потом стыдиться снова. Потому что это было единственное, что он умел. Брать. Платить. Стыдиться. — Я не возьму её сегодня, — сказал Бессмертный. — Уберу. Пока ты не попросишь. — Я не попрошу. — Попросишь. Через день. Через два. Когда тебе станет скучно. Когда надоест всё остальное. Ты придёшь и скажешь: «Покажи». И я покажу. Илья смотрел на шкатулку и знал, что это правда. Он придёт. Попросит. Потому что внутри уже разгоралось знакомое желание, заставляющее его тянуться к новым вещам, новым ощущениям, новым способам забыть, что он здесь не по своей воле. — Ты делаешь меня зависимым, — сказал он тихо. — Да, — ответили без тени стыда. — Чтобы ты не мог уйти. — Я и так не могу. — Можешь. Двери открыты. Илья закрыл глаза. Двери открыты. Он знал. Знал с того дня, когда Бессмертный сказал ему правду. Мог выйти, спуститься к причалу, сесть на берег и ждать, когда причалит новая лодка. Но она не причалит, свобода призрачна. Ровно до края берега. — Убери, — попросил он, потому что смотреть на очередную грань своей похоти не хотелось вовсе. Бессмертный взял шкатулку, отнёс на верхнюю полку, где хранились другие подарки. Илья смотрел, как его руки ставят ящичек рядом с теми, что были раньше. Четыре. Пять. Скоро будет десять. И он будет просить открыть каждый. — Иди сюда, — сказал Кощей, возвращаясь к нему, взглядом очертил контур простой одежды, что стало в разы проще снимать, чтобы добраться до нежного тела. Илья встал, подошёл. Позволил обнять себя, прижать к груди, почувствовал, как губы касаются макушки. Руками Кощей гладил его спину, талию, прижимал к себе. — Я не хочу тебя пугать, — сказал Бессмертный. — Просто посидим. — Просто посидим, — повторил Илья. Он стоял, чувствуя, как чужие руки гладят пояс, как дыхание шевелит волосы, как медленно, очень медленно уходит напряжение. Стыд оставался. Но теперь к нему примешивалась усталость, покорность и эта странная, непрошеная благодарность за то, что шкатулку убрали. Сегодня. — Ты научился говорить «нет», — заметил Бессмертный. — Нет, — сказал Илья. — Не научился. — Сказал же. Часто мне говоришь теперь. — Сказал. Но ты всё равно убрал. А в следующий раз я скажу «да». — Скажешь. Илья закрыл глаза и думал о том, что стыд, наверное, никогда не пройдёт. И что, наверное, это хорошо. Потому что если стыд пройдёт, он перестанет чувствовать вообще. А тогда останутся только игрушки, и он станет такой же вещью, как они. — Я боюсь, — сказал он, закусывая губу от сомнения. — Чего? — Что однажды мне перестанет быть стыдно.

***

Вечер начинался хорошо. Илья сам не заметил, как это случилось — они сидели в малой столовой, пили тёплое вино с мёдом, и Бессмертный рассказывал о том, как в первый раз увидел пустыню. Сто лет назад, или двести, или триста. Выходит, помнил. Илья слушал, пил, смотрел, как играют огни в чёрных глазах, и думал: сейчас, наверное, можно спросить. А нет. Не сейчас. Потом. Потом перешли в спальню. Свечи горели мягко, в камине потрескивали дрова, и на тумбочке стояла шкатулка. Подарок ждал вторую и третью ночь, а Илья ждал иного. И в этом их желания стали различны. — Не хочешь? — Не хочу. — Хорошо, — Шкатулку убрали на верхнюю полку, и Илья выдохнул. Он сам подошёл, сам потянулся, сам прижался к груди, чувствуя, как чужие руки обнимают, тянут за талию, путаются в волосах. Хорошо. Тихо. Без подарков, без игрушек, без платы. Просто тепло и этот запах, который он уже не мог отличить от своего. — О чём ты думаешь? — спросил Кощей, наслаждаясь сладостной покорностью Ильи в последнее время. И этому строптивому «нет» иногда, говорящему, что сознание ещё с ним, что он ещё пока волен выбирать. Илья молчал. Думал о том, что сейчас можно. Сейчас, когда они оба тёплые, расслабленные, когда Бессмертный не ждёт подвоха. Сейчас или никогда. — Я согласен, — сказал он в ткань рубахи. — На что? — На любую игру. На любую вещь. На всё, что ты захочешь. Пальцы замерли на его затылке. — И что ты хочешь взамен? Так великодушно уступаешь моему желанию, хотя всегда был против? Илья поднял голову. Смотрел в чёрные глаза, видел, как сузились зрачки, как напряглись скулы. Знает. Уже знает. — Назови мне своё имя, — тишина осела на мебели не такая нежная, полная желания, какая бывает между поцелуями. Илья спросил страшное, но ещё не осознал, какую ошибку совершает. — Зачем тебе имя? — Кощей простил ему эту глупость, потому что Илья мог ошибиться. — Чтобы знать. Просто знать. — Врёшь. Илья хотел сказать «нет», но слова застряли в горле. Он чувствовал, как кольцо на пальце давит, жжёт, напоминает. Посмотрел на него — простое, позолоченное, единственное, что оставил из всех подарков. То, которое носил не снимая. Кольцо, которое стало частью его. Бессмертный проследил за его взглядом. — А, — сказал он, и в этом звуке было всё. Понимание, боль, злость, которая поднималась медленно, как вода, затапливающая берега. — Значит, хочешь уйти. — Нет, — выдохнул Илья. — Я просто… — Просто хочешь знать имя. Чтобы назвать его вслух. Чтобы двери открылись. Чтобы чары спали. Чтобы уйти. — Я не уйду. — Уйдёшь. Бессмертный отстранился. Шаг назад, другой. Илья стоял, чувствуя, как холод просачивается туда, где только что царило нежное тепло. — Я не уйду, — повторил он, но голос вновь дрогнул. — Ты смотрел на кольцо, — Бессмертный указал на его руку, и Илья инстинктивно сжал пальцы, спрятал кольцо в кулак. — Ты просишь имя, чтобы назвать. А назовёшь — и всё кончится. Ты знаешь. Я знаю. — Я не назову. — Назовёшь. Потому что ты хочешь свободы. Всегда хотел. — Я хотел яблок, — сказал Илья, и голос его сорвался окончательно. — Я хотел нарядов, игрушек, ласки. Я хотел, чтобы меня любили. Я не знаю, чего я хочу сейчас. — Ты хочешь имя, — Бессмертный шагнул к нему, и в глазах его горело что-то страшное, тёмное, от чего у Ильи подкосились ноги. — Ты хочешь вырваться. Ты всегда хотел вырваться. И я дурак, что поверил. — Я остался, — Илья отступил на шаг, упёрся спиной в стену. — Я сам остался. Ты сказал — двери открыты. Я не вышел. — Потому что я дарил. Потому что я кормил твою жадность, твоё любопытство, твоё тело. А теперь тебе стало мало. — Мне не мало. Мне… — Имя, — перебил Бессмертный, и голос его стал тихим, страшным. — Ты просишь имя, чтобы уйти. Не ври, что хочешь остаться. Не ври, что кольцо для тебя что-то значит. Ты носишь его, потому что забыл снять. Потому что оно маленькое, незаметное, не мешает. А я думал… Он не договорил. Отвернулся, прошёлся по комнате, остановился у окна. Илья смотрел на его спину, на сжатые кулаки, на напряжение, которое читалось в каждом движении, и чувствовал, как внутри поднимается что-то острое, отчаянное. — Я не уйду, — сказал он снова, и в этот раз голос не дрогнул. — Я хочу знать имя, потому что оно есть. Потому что у каждого человека есть имя. А ты… ты называешь себя Кощеем, бессмертным, хозяином. Но ты не только это. Я хочу знать, кто ты. — Зачем? — Чтобы называть тебя, когда ты рядом. Не про себя. Вслух. Бессмертный обернулся. Глаза чёрные, непроницаемые, но в уголках губ — что-то, что Илья не умел читать. — Ты назовёшь его вслух, и всё кончится. Ты уйдёшь. Или я отпущу. Или не смогу держать. Имя — ключ. Ты знаешь. — Я не назову. — Не сможешь не назвать. Как только узнаешь — оно будет рваться наружу. При каждом удобном случае. При каждой ссоре. При каждом желании сделать больно. Ты назовёшь, чтобы уйти. Я знаю. Потому что сам бы назвал. Илья молчал. Смотрел на кольцо, на свои пальцы, которые дрожали. Знал, что Бессмертный прав. Знал, что, как только узнает имя, оно станет оружием. Самым страшным оружием, какое у него когда-либо было. Им можно будет ударить, освободиться, убежать. И он ударит. Обязательно ударит. Когда станет слишком больно, слишком стыдно, слишком пусто. Назовёт — и вырвется. — Ты прав, — сказал он. — Я бы назвал. Бессмертный подошёл, взял его за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Поэтому я не скажу. Никогда. Ни за какие игрушки, ни за какие ласки, ни за какие слова. Ты останешься здесь. Потому что если я скажу — ты уйдёшь. А я не переживу. Илья стоял, чувствуя, как пальцы сжимают подбородок, как дыхание обжигает губы, и внутри всё кричало: спроси, узнай, вырви, освободись. Но он молчал. Потому что знал: если поцелует нежно, если прильнет к груди и спросит сейчас, Бессмертный скажет. Скажет, и тогда всё кончится. А он не хотел, глубоко внутри, смотря в эти глаза, не хотел, чтобы его жизнь кончалась так. — Я молчу, — сказал он. — Прости. Пальцы разжались. Бессмертный смотрел на него долго, потом притянул к себе, прижал, уткнулся лицом в золотые волосы. — Что ты со мной сделал, Илья Царевич. Он не понял, когда это началось. Или понял, но не хотел себе признаваться. Стоял у стены, чувствуя, как пальцы сжимают подбородок, как дыхание обжигает губы. Знал, что Бессмертный обижен. Теперь Илья знал: его боятся больше, чем он боится. Его не отпустят, не выкинут, не убьют. Он нужен. И эта нужда сильнее любой магии. — Разреши простой подарок, украшение. Я видел, как ты смотрел на них. Длинные, тяжёлые. Камни, которые горят в темноте. Илья мог сказать «нет». Мог оттолкнуть руку, развернуться, уйти. Дверь открыта, он знал. Но не сказал. Не ушёл. Потому что внутри уже разгоралось то знакомое, что заставляло его тянуться к красивым вещам, к блеску, к тяжести настоящего золота. Это не колдовство. Это он сам. — Покажи, — сказал Илья, и в голосе его прозвучало то, что Бессмертный научился различать в первые же недели. Каприз. Требование. Право выбирать. Шкатулка открылась. На бархате лежали серьги — длинные, до плеч, с синими камнями, которые мерцали в полумраке. Рядом — ожерелье, тяжёлое, золотое, с подвеской-каплей. — Садись, — сказал Бессмертный, опускаясь на край кровати. Илья не сел. Стоял, глядя на него сверху вниз, и чувствовал, как медленно, сочно разворачивается внутри это новое, острое удовольствие. Быть тем, кого просят. Тем, кто решает, кого боятся потерять. — Надень сам, — сказал он, протягивая серьги. Бессмертный взял, не споря. Пальцы его, такие уверенные, когда они сжимали его бёдра грубо или затылок, сейчас почти неловкие. Илья стоял, чувствуя, как холодный металл касается мочки, как игла входит в кожу, как тяжесть тянет ухо вниз. Вторая серьга вошла так же. — Красиво, — сказал Бессмертный, отстраняясь, чтобы посмотреть. — Ещё не всё, — Илья взял ожерелье, надел сам, застегнул тяжёлую застёжку на затылке. Камни легли на грудь, холодные, гладкие, дорогие. Он провёл пальцами по подвеске, чувствуя, как она скользит по коже. — Нравится? — спросил Бессмертный, любуясь переведённой темой разговора, ведь свести всё к симпатичному подарку всегда проще, чем признаваться юному прелестнику в любви до смерти. Илья посмотрел на колдуна, успокоившегося, убедившегося в безопасности Ильи. Он сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на него — на серьги, на ожерелье, на то, как камни мерцают в такт дыханию. В глазах его было что-то, что Илья уже научился читать. Желание. Не только к телу — к тому, чтобы смотреть. Чтобы обладать. Чтобы знать, что это его. — Нравится, — сказал Илья и, не дожидаясь приглашения, шагнул к нему, перекинул ногу, сел сверху, лицом к лицу. Илья тоже умел переводить разговоры в иное русло. Бессмертный напрягся. Это было видно по тому, как дрогнули пальцы на бёдрах Ильи, как расширились зрачки. Не привык, чтобы им управляли. Не привык, чтобы тот, кто под ним, вдруг оказывался сверху. — Ты хотел меня украсить, — сказал Илья, проводя пальцами по его щеке, по губам, по скулам. — Украсил. Теперь я хочу тебя… отблагодарить. Проклятый подарок, кажется, сработал слишком сильно, потому что привычные нежные глаза Ильи вдруг резко обрели такой глубокий синий цвет, какой бывал лишь у самых чистых сапфиров. Илья сказал это и сам удивился — не словам, а тому, как легко они вышли. Без стыда, без надлома, без детской робости, что была в первые месяцы. Теперь он знал. Знал, что может позволить себе всё. Потому что нужен. Потому что без него этот терем, это золото, этот Бессмертный — ничто. — Ты… — удивился произведённому эффекту Кощей, держащий его за бёдра. — Я — Царевич, — перебил Илья. — А ты — мой одинокий колдун. Он сказал это и увидел, как в чёрных глазах мелькнуло что-то: удивление, страх, желание. Илья потянулся, поцеловал сам, не дожидаясь, пока поцелуют. Медленно, со вкусом, как целуют того, кого хотят, но не торопятся взять. — Раздень меня, — сказал Илья, отстраняясь. Пальцы на бёдрах задрожали, но потом подчинились. Рубаху стянули через голову, серьги негромко звякнули, а ожерелье мягко скользнуло по груди. Илья остался голым, в одних только зачарованных подарках. Он сидел на коленях и смотрел свысока — лучшая роль для такого прелестника, как он. Внутри разливалось что-то тёплое, тягучее и совсем не стыдное — власть. — Нравится? — спросил он, поведя плечами, чтобы камни качнулись. — Ты знаешь, — ответили хрипло. — Знаю, — Илья наклонился, коснулся губами его уха, шепнул: — Я всё знаю. Ты боишься меня потерять. Ты не отпустишь. Никогда, и я могу делать всё, что захочу. Пальцы на бёдрах сжались до боли. Его обожаемое, желанное тело, тонкое, сильное, доминирует, становится ведущим, хочет больше и даже не просит свободы. Как же чудесно работает эта магия. — Чем мне тебя порадовать? — спросил Бессмертный, и в голосе его не осталось привычной стали. — Хочу, чтобы ты смотрел на меня, — сказал Илья, начиная медленно двигаться бёдрами, демонстрируя своё уже налитое кровью возбуждение. — И ничего не делал. Просто смотрел. Как я сам беру то, что хочу. Он видел, как расширились зрачки, как сжались челюсти, как руки, лежащие на бёдрах, напряглись, но не двинулись. Послушались. — Хороший, — усмехнулся Илья, расстёгивая его штаны. — Научился слушаться. Он сам взял масло, сам подготовил себя, чувствуя, как взгляд жжёт кожу. Не торопился. Знал, что за этим взглядом — голод, что каждое движение, каждый стон, каждый вздох отзовётся в теле властного колдуна, ставшего покорным в плену его ног. И это лучше любого подарка. Лучше золота, лучше игрушек, лучше ласк, которые ему дарили. Когда он ввел орган в себя медленно, глубоко, чувствуя, как наполняется, Бессмертный застонал, запрокинув голову. Илья смотрел на него сверху, на это красивое, бледное лицо, на высокие скулы, на руки, которые вцепились в подлокотники, чтобы не тронуть, и чувствовал, как внутри становится легче, жарче, дольше и слаще. — Смотри на меня, — приказал он, начиная двигаться. Чёрные глаза открылись, смотрели снизу вверх с желанием, болью, страхом и да, наконец-то, с великим обожанием. — Кто я? — спросил Илья, двигаясь медленно, мучительно медленно. — Мой, — выдохнул Бессмертный. — Кто? — Мой царевич. Мой… — Не то, — перебил Илья, ускоряясь. — Кто я для тебя? — Глаза колдуна закрылись от удовольствия чувствовать, двигаться болезненно навстречу, пальцы не удержались и двинулись к ягодицам, подталкивая на себя для всё более резких и коротких толчков, дыхание сбилось. Илья остановился, замер, чувствуя, как пульсирует внутри. — Скажи, — потребовал он. — Или я кончу, а ты нет. Будешь лежать и смотреть. — Всё, — выдохнул Бессмертный, не открывая глаз. — Ты для меня всё. Илья улыбнулся. Удовлетворённо, сыто, как кот, который наконец допил сливки. Наклонился, поцеловал в губы, в уголок губ, в ямочку над подбородком. Он снова двинулся медленно, чувствуя, как внутри нарастает, как тело просит разрядки, как Бессмертный под ним дрожит от напряжения, Илья сбрасывает его руки. Смотрит зло, и Кощей подчиняется, снова усаживается в глубину кресла, потому что так хочет Илья. Потому что Илья теперь знает, чего хочет. Он кончил, выгнувшись, выкрикнув что-то бессвязное, и в тот же миг почувствовал, как чужие руки снова сжимают бёдра, как Бессмертный входит в него ещё более резко, глубоко, кончая следом, уткнувшись лицом в его грудь, в ожерелье, в камни, которые холодили кожу. Они сидели, обнявшись, тяжело дыша. Илья чувствовал, как бьётся сердце, и так хотелось в момент разрядки сказать его имя, не только лишь чувствовать, как дрожат пальцы, гладящие спину безымянного, по сути, любовника. — Ты играешь, — сказал Кощей в его плечо. — Играю, — согласился Илья. — Ты знаешь, что я не отпущу? — Знаю. — И не боишься? — Илья отстранился, посмотрел в чёрные глаза. — А чего мне бояться? — спросил он. — Ты мой. Я твой. Мы оба это знаем, — он провёл пальцем по губам Бессмертного, по скуле, по влажной щеке. — Но я теперь диктую правила, дорогой. И да, украшения, — Илья коснулся серьги, качнул её, — я оставлю. Они красивые. И я в них красивый. Ты будешь меня снова баловать, а я буду позволять, — капризно выдавил Илья, самодовольно осознавая, что за подарки он теперь не платит, а лишь сам берёт с лихвой. — Вернулись к тому, с чего начинали, так вот, что тебе нравится? — переспросил Бессмертный с надеждой, что всё снова будет как прежде, что это не разовый подарочный морок, что Илья выбрал себе достойную роль подле него. Что апатия уйдёт, что ночи снова станут такими жаркими. — Нравится, — качнул полупьяно головой Илья. — Всё. Камни, шёлк, ласки. И ты. Особенно когда ты смотришь на меня так, будто я — всё. Он снова поцеловал его, долго, медленно, вкладывая в этот поцелуй признание своего желания. — А теперь, — сказал он, отстраняясь, — я хочу есть. Что-то вкусное и десерт. Бессмертный смотрел на него долго, с неописуемым восторгом, потому что Илья будто бы изменил его самого, будто те прошлые капризы, что он привык заминать на корню, превратили всё в сказку. Осознал, как приятно чувствовать себя вот так, даже слегка слабым во власти этих прекрасных ног. Потом кивнул, встал, протянул руку. — Пойдём, — Илья взял его за руку, встал, чувствуя, как серьги звенят, как ожерелье холодит грудь, как кольцо жжёт палец. И улыбнулся. Потому что знал: он может всё. И никакой страшный колдун с мёртвого острова не сможет эту всесильность отобрать. Потому что в сухом остатке Кощей ровно такой же человек, как и Илья. Только лишь одно отличает их: Илья родился в тереме царском, и царствование, и ум, и дальновидность с ним уже по праву рождения. Кощей же весь свой ум и прозорливость наработал с годами. Положение явно неравное, и потому ещё более сладкое для царевича.