Золото

В отражении зеркала на Бессмертного смотрело чужое лицо. То же, что и всегда — молодое, красивое, с резкими чертами, яркими бровями и глубокими, страшно странными глазами. Зелёные. Куда пропала вся чернота? Куда пропало вечное горе? Зелёные, как трава, как лес, как всё, что он ненавидел за эту вечность. — Что ты сделал со мной, — сказал он своему отражению, но видел перед собой не себя — его. Золотоволосого, голубоглазого, капризного царевича, который сегодня сидел на нём сверху, целовал, командовал, брал то, что хотел. И он позволил. Сам не понял, как позволил. Сам не понял, когда это случилось. Колдун провёл рукой по лицу — гладкому, расслабленному, без привычного напряжения. Щёки мягкие, губы припухшие от поцелуев слишком горячих, слишком обжигающих и болезненно сладких. Он позволял целовать себя сам, тянулся, отвечал. И не помнил, когда в последний раз кто-то целовал его так, как этот мальчишка — жадно, требовательно, по-хозяйски. Царевич. — Илья, — имя обожгло губы внезапным порывом. Он встал, прошёлся по комнате. Тело казалось совсем лёгким, чужим, не тем, что привыкло к напряжению, к контролю, к тому, чтобы всегда быть наготове. Раньше он чувствовал себя больше, величественнее, существом, вгоняющим в страх всех царей, королей и султанов разных земель. Его смертоносного бича, прожигающего плодородные земли, боялись все. — Слабый, — сказал он себе. — Ты стал слабым. Он вспомнил себя, того, кто входил в тронный зал, и послы падали ниц, не смея поднять глаз. Того, чьё имя вымарывали из летописей, потому что боялись произносить вслух. Того, кто мог одним взглядом заставить человека забыть, кто он, откуда, зачем живёт. Где этот человек? Где тот, кто держал в страхе царей и королей, кто собирал золото веками и ни разу не улыбнулся, глядя на него? В зеркале напротив стоял другой. Мягкий влюблённый муж с зелёными глазами. С губами, которые помнили вкус чужих губ. С телом, которое просило ласки, с сердцем, которое билось чаще, когда в комнату входил этот золотоволосый, капризный, ненасытный мальчишка. — Он сделал это со мной, — уже давно отмерил себе такое странное удивление и страх. Страх, что эта ласка и нежность с ним навсегда. Что он взаправду стал тем, кто просыпается ночью и проверяет, рядом ли тёплое тело, дышит ли, здесь ли. — Ты стал дураком, — сказал он себе. — Ты, который вгонял в страх людей, стал рабом мальчишки, который падок на золото. Он сжал кулаки, пытаясь вернуть привычное напряжение, свою зловещую, холодную, стальную уверенность, которая была с ним веками. Не получалось. Руки расслабленны, лицо мягкое, глаза — зелёными. Золото. Единственное золото, что вызывает радость в его замершем сердце. — Что ты сделал со мной? — спросил он пустоту, но пустота молчала. Только вода за окном лизала камни, только ветер гулял по пустым коридорам, только где-то далеко, в спальне, спал тот, кто сделал его мягким. Тот, кто теперь мог всё. Тот, кто даже не знал своей силы над вечным колдуном. Над всесильным колдуном. — Я не отпущу тебя, — сказал Пётр, глядя на отражение, но обращаясь к тому, кто спал в другой комнате. — Ты сделал меня таким. Ты теперь отвечаешь, — отложил зеркальце, вышел из комнаты, прошёл по коридору, открыл дверь. Привычный маршрут, привычная радость увидеть светлые волосы на красной ткани подушек. Илья спал, свернувшись калачиком, серьги снял, ожерелье оставил — камни блестели в темноте, синие, как его глаза. Бессмертный сел на край кровати, смотрел, как ровно дышит, как светлые волосы разметались по подушке, как рука с двумя кольцами лежит поверх одеяла. Он может сбежать, уйти, может бросить, не пустить ближе к своему телу, но кольцо никогда не снимет. — Ты изменил меня, — сказал он тихо, зная, что Илья не слышит, совсем на ухо, провёл носом вдоль линии волос, вдохнул его чуть сладкий запах. — Я не хотел. Я не просил. Но ты взял это у меня. Как всё, что тебе нравится. Взял и не спросил. Он протянул руку, коснулся золотых волос, провёл пальцами по виску, по щеке, по губам, которые сегодня целовали его так, будто околдовывали его, будто он его тюремщик, будто это царевич держит в плену бедного потерянного колдуна. — Теперь я твой, — сказал он, и это слово, которое раньше было оружием, стало правдой. — Ты не знаешь этого. Не узнаешь никогда. Но это так. Я весь для тебя, весь. Илья пошевелился во сне, потянулся к теплу, и Бессмертный лёг рядом, позволил прижаться, уткнуться лицом в грудь, обнять за шею. Лежал, чувствуя, как ровно дышит этот прекрасный, падкий на золото, на ласку, на подарки, капризный юноша. — Ты мой, — сказал он в темноту ложь, ведь как Илья мог принадлежать ему, когда каждый его вздох во сне, каждое движение губ — всё диктует царственную власть. Утро тянулось медленно. Царевич проснулся в кольце рук, улыбнулся и извернулся, игриво переползая выше к изголовью. Бессмертный рядом — тёплый, тяжёлый, с рукой, которая всё ещё лежала на его талии, не отпускала, даже когда оба окончательно проснулись. Ладонь больше не удерживала его, лишь цеплялась, зависимо тянулась к мягкой коже. — О чём ты думаешь? — спросил Илья, не в силах бесконечно молчать. Он может быстро заскучать. — О тебе. — Это не считается. Ты всегда обо мне, — чуть дёрнулся колдун, когда царевич, тряхнув волосами, грустно отвернулся к окну. — Я перебирал имена, — сказал он. — Вчера, когда ты вышел. Вспоминал всех, кого знал. У нас в царстве люди с простыми именами. Илья, Андрей, Миша, Серёжа. А у тебя должно быть что-то другое. Бессмертный молчал. Только пальцы на талии сжались, отпустили. Видно, его золоту стало совсем скучно, раз его чудная голова тронулась такой холодной мыслью. — Владимир, — начал Илья, загибая палец. — Нет. Слишком громко. Ты не громкий. — Я тихий, — согласились сзади. — Алексей. Тоже нет. Ты не мягкий. Со мной — да, но вообще ты не мягкий. Он чувствовал, как взгляд скользит по его лицу, как напряжение растёт. Но Илья не останавливался. — Дмитрий. Слишком правильный. Ты не правильный. Иван — слишком часто встречается. Юрий — нет, ты не Юрий. Он замолчал, перебирая в голове имена, которые слышал от купцов, от послов, из старых книг. Потом назвал: — Пётр. Имя упало в тишину, и что-то изменилось. Илья не понял, что. Просто показалось, что свет стал ярче, или воздух чище, или сердце забилось ровнее. Он не обратил внимания. — Был у нас кузнец, Пётр. Он мне подковы для коня ковал. Сильный, молчаливый. Я его боялся, когда маленький был. А потом вырос, перестал бояться. Хороший мужик. Улыбался редко, но если улыбался — всем вокруг становилось теплее. Илья улыбнулся, вспоминая. Не заметил, как рука на его талии напряглась, как Бессмертный замер, перестав дышать. — Ты на него похож, — сказал Илья, глядя в потолок. — Такой же молчаливый. Тоже редко улыбаешься. Но когда улыбаешься — я таю. Не угадал, да? — Не угадал, — согласился Бессмертный, чуть дрожа от сказанного. Хотелось крикнуть, хотелось разбить всё, потушить весь свет. Это Я. Я, Илья, скажи ещё раз. Но лицо его продолжало хранить пустоту. Илья рассмеялся, легко, свободно, и этот смех прокатился по комнате, отразился от стен, вернулся эхом. — Ты не Пётр, конечно, — добавил он. — Ты старше. Гораздо старше. У тебя имя должно быть древнее, тяжёлое, как твой остров. Я его когда-нибудь узнаю. Не сегодня, так завтра. Он повернулся на бок, прижался к тёплому боку, уткнулся носом в плечо. Дышал ровно, спокойно, и внутри стало легко, как не было давно. Не надо просить, не надо выпрашивать, не надо платить. Просто лежать рядом и знать, что ты нужен. — А знаешь, — сказал он, — я вчера заметил, ты живее стал. Глаза. Раньше чёрные были, а теперь зелёные. Я сначала думал, показалось. А нет. Он поднял голову, заглянул в глаза. Зелёные, приглушенные, почти светящиеся. Красивые. — Мне так нравится, — сказал Илья. — Тебе идёт. Бессмертный — Пётр, имя, которое он не называл, которое забыли все, кроме этого мальчишки, — лежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И он… Пётр мог бы встать, уйти, закрыться в своей комнате, в темноте. Но не нашёл в себе сил встать. Только смотрит, как Илья рассказывает, как жестикулирует, как ожерелье качается в такт словам, и думает, что теперь же Илья свободен. Может уйти. Не уходит. Не потому, что колдовство ещё держит? Или потому что не знает, а может быть, знает, но не хочет? — А ты слушаешь? — спросил Илья, ткнув его в бок. — Слушаю. — О чём я говорил? — О кузнеце. О коне. О том, как упал. — А! — Илья рассмеялся, довольно, капризно. — Слушаешь. А я думал, ты опять улетел в свои мысли, — царевич придвинулся ближе, обнял, уткнулся лицом в грудь. — Я хочу, чтобы ты всегда слушал, — сказал он. — Я расскажу тебе всё. Про себя, про отца, про мать, про ярмарки. Чтобы ты знал. Чтобы между нами не было секретов. — Секретов? — переспросил Пётр глухо. — Ну да. Ты всё про меня знаешь. А я про тебя — почти ничего. Это нечестно, — он вздохнул, потёрся щекой о чужое плечо. — Но я узнаю. Я придумал: буду перебирать имена каждый день. Может, когда-нибудь угадаю. — Угадаешь, — сказал он в его золотые волосы, и голос дрогнул. — А если угадаю — ты признаешься? — Признаюсь. — Обещаешь? — Обещаю. Илья улыбнулся, довольно, по-детски. Не видел, как побелели пальцы, сжимающие простыню. Не слышал, как колотится сердце под его щекой. Не знал, что имя уже названо, что чары пали, что дверь открыта, и никто ведь его не держит? — А сейчас, — сказал он, поднимая голову, — я хочу есть. И чтобы ты смотрел, как я ем. И чтобы сердился, что я не ем кашу, потому что кашу твою пересоленную я ненавижу. Значит, сегодня будет сладкая каша. Только бы Илья не отказывался, только бы здоров был да счастлив. Хоть немного. Он встал, потянулся, зацепил серьги, надевая, и тяжёлые камни качнулись, ожерелье блеснуло. Пошёл к двери, не оборачиваясь. Бессмертный остался на кровати, смотрел ему вслед, на золотые волосы, на синие камни, на лёгкую, свободную походку. — Илья, — позвал он, и царевич обернулся. Голубые глаза, светлые, чистые, без намёка на морок, который спал в ту самую секунду, когда с губ сорвалось его имя. Не знает. Не чувствует, или всё обман, или колдовство всё ещё правит красотой этого тела. — Что? — Ничего. Иди, — Илья улыбнулся, свернул в туалетную комнату. А Пётр остался один. Лежал, чувствуя, как уходит тепло, как возвращается привычная пустота, горькая, сладкая, невозможная. Потому что Илья мог уйти. Не ушёл. Потому что сам выбрал остаться, даже не зная, что может выбирать. — Дурак, — сказал он себе. — Я бы умер, если бы ты сейчас ушёл. Он закрыл глаза, и в темноте стояло лицо — смеющееся, свободное, с каплями синего на ушах и на груди. И он знал: теперь уже не удержать. Потому что держать некого. Тот, кто был нужен, сам пришёл и сам остался. Без колдовства. Без цепей остался, и всё стало совсем привычным, живым, настоящим, будто они правда женаты, будто он правда его царица. Завтрак подавали через час в малой столовой, где окна выходили на восток и серый свет казался теплее, чем везде. Илья сидел напротив, ел кашу мягкую, красивую, с мёдом и орехами, и рассказывал. Говорил много, быстро, перескакивая с одного на другое, как всегда, когда чувствовал себя в безопасности. — А Мишка наш, — он отправил в рот ложку, прожевал, заговорил снова, — он однажды на ярмарке медведя испугался. Представляешь? Медведя. Того самого, которого мы с ним же и кормили. Пряник ему сунул, а зверь как рявкнет… Илья рассмеялся, запрокинув голову, серьги качнулись. Бессмертный сидел напротив, пил вино — тёмное, густое, почти чёрное в серебряном кубке. Не ел никогда, только пил. Илья привык. — А ты? — спросил он, поддевая кусочек пирога. — Ты чего не ешь? — Не хочу. — Вечно ты не хочешь, — Илья откусил, прищурился довольно. — Вкусно. Хочешь? — Не хочу. — Ну и ладно. Он доел пирог, потянулся к кубку с соком — яблочным, кислым, который велел подавать каждое утро. Но сегодня сока не было на столе. Только вино. Тёмное, густое, пахнущее чем-то далёким, сладким, чужим. — Сока нет? — спросил он, оглядывая стол. — Кончился. — А вино? — Есть. Илья посмотрел на кубок в руке Бессмертного, на тёмную жидкость, на то, как свет играет на её поверхности. Жажда вдруг стала острой, почти болезненной. — Можно? — Бессмертный поднял глаза, зелёные, живые. — Хочешь? — Хочу. Он взял кубок, отпил. Вино на вкус странное, сладкое, тягучее, с горчинкой, которая оставалась на языке долго после того, как он проглотил. Илья отставил кубок, вытер губы. — Странное, — сказал он. — Но вкусное. Бессмертный не ответил. Только смотрел, как Илья берёт кубок снова, пьёт ещё, как лицо его становится мягче, расслабленнее. — Ты чего молчишь? — спросил Илья, отставляя кубок. — Я про Мишку рассказывал. Так вот, он после того случая год на ярмарку не ходил. А потом пошёл и… — Он замолчал. Смотрел в стол, хмурясь. — И что? — спросил Пётр напротив. — Забыл, — сказал Илья. — Странно. Я же помнил. Он потёр лоб, пытаясь вспомнить. Мишка, медведь, ярмарка — всё было, а дальше пустота. Илья нахмурился, отпил ещё вина. — Ну да ладно, — сказал он, отмахиваясь. — Не важно. Ты мне кольца новые принёс? Те, с изумрудами? — Принёс. — Покажешь? — После. Илья кивнул, улыбнулся. Снова отпил вина, теперь больше, почти половину кубка. — А ожерелье? То, длинное? Я хочу его сегодня надеть. — Наденешь. — И кафтан новый. Красный, как тот, что был? Только чтобы рукава не длинные, я в длинных рукавах как девка, — он засмеялся, но смех вышел странным — слишком громким, слишком пустым, даже не пьяным, скорее шальным, как вчера, когда его драгоценный потерял голову от подарков. Бессмертный смотрел, как Илья берёт кубок снова, пьёт, как глаза его становятся ярче, а лицо — чужим. — А речка, — сказал Илья вдруг, — мы на речку ходили. С Андреем, с Мишкой, с… — он замолчал, наморщил лоб. — С кем-то ещё. И вода была тёплая, и мы… Он не договорил. Смотрел в пустоту, и в глазах его растерянное, детское удивление. — Забыл, — сказал он тихо. — Опять забыл. Я же помнил. Вчера помнил. А сегодня… — Забудь, — сказал Пётр напротив. — Что? — Всё забудь. Ярмарку, речку, друзей. Зачем тебе? У нас ведь всё хорошо. И совсем нет секретов, — Илья смотрел на него долго, с сомнительным прищуром. Хотел возразить, сказать, что это не так, что ему нужно помнить, что без памяти он никто. Но слова не шли. В голове как-то дико и пусто, и только вино сладко грело изнутри, заставляя забыть, что он вообще о чём-то думал. — Да, — сказал он, улыбаясь. — Зачем мне? У меня есть ты. И подарки. Я хочу посмотреть, что нового. — Пойдём, — Бессмертный встал, обошёл стол, наклонился, поцеловал в макушку. — Покажу. Илья встал, пошёл за ним, чувствуя, как голова кружится от вина, как мысли путаются, как имена друзей, лица, запахи — всё уходит, тает, исчезает. Он знал, что должно быть важно. Знал, что он что-то теряет. Но вино оказалось таким сладким, рука Бессмертного — тёплой, а впереди ждали новые подарки, а имена — чёрт с ними, с этими именами. Его вели под руку так нежно, и сейчас именно эта нежность важнее. Или всё это дурман. В спальне Бессмертный открыл шкатулку. Изумруды горели зелёным, холодным, чужим, почти мёртвым зелёным неестественным оттенком. Илья взял серьги в руки, повертел, сменил синие. В зеркале отражалось красивое лицо, украшенное камнями, обрамлённое золотыми волосами. Всё как надо, как задумано с самого утра. Подарок в честь полного принятия, в честь признания их извращённого брака. — Нравится? — спросил Бессмертный сзади, провёл костяшкой пальца по шее тонкой, светлой, что будет искусана, исцелована через пару часов. Потому что Илья за одну ночь стал больше, чем просто пленником под уговором, больше, чем постельной игрушкой, и даже больше, чем воплощением богатства и золота, которого у него видимо-невидимо. — Нравится, в точности как твои глаза, такая красота, — согласился прекрасный Илья. Он улыбнулся своему отражению, не заметив, что в глазах больше нет той живости, что разглядывала зелёные глаза утром. Что он забыл уже не только конец истории про Мишку и медведя, но и то, как пахла речка, и цвет глаз Андрея, и вкус яблок, из-за которых он готов всё бросить и вернуться домой. Остались только камни, шёлк, золото и тёплая рука, которая гладит его шею и ключицы. — Хорошо, — сказал Бессмертный. — Теперь иди, отдохни. Вечером я приду. Илья кивнул, встал с кресла, лёг на кровать, чувствуя, как тяжесть камней давит на уши, как голова кружится, как мысли путаются, слипаются, исчезают. Он закрыл глаза и подумал, что, наверное, что-то забыл. Что-то важное. Но что — не вспомнил. И не захотел. Потому что помнить было больно, а не помнить — легко. Ведь утром ещё он знал какое-то имя. Имя? Да пусть уйдёт из головы, всё равно ведь неправда. Бессмертный стоял в дверях, смотрел, как Илья засыпает на короткий дневной сон, чтобы слегка протрезветь. Только вот вино всё же сделает своё дело. Не сразу, но сделает. И через месяц, через два, через год от того Ильи, который просил яблоки на ярмарке и помнил дурацкие шутки друзей, не останется ничего. Только золото, камни, шёлк. Имя ведь названо. Тогда почему он всё ещё тут?