Золото

Минули дни, недели, в царстве отца уже давно сменился год, а от Ильи всё ещё ни весточки. Может быть, ему там хорошо? На мёртвой выжженной земле? Илья гулял по галерее, где сквозь высокие окна лился серый, но мягкий свет, казалось, это есть рай. Царевич шёл, чуть касаясь плечом плеча удивительно нужного человека, его пальцы сплетены в замок чужой рукой, тёплые, сухие, надёжные. Сейчас царевич знал только то, что ему хорошо. Что он нужен. Что его держат за руку даже не насильно, с любовью, и не отпускают. — Ты сегодня задумчивый, — сказал Пётр, не глядя на него. Голосом тихим, ровным, без той стали, что иногда проскальзывала, когда Илья капризничал. Он выбрал его, Илья выбрал его в ответ. Между ними не останется секретов, и они станут совсем близки. — Просто смотрю, — ответил Илья, оглядывая стену, где чередой шли барельефы — охота на единорога, битва с драконом, коронация неведомого восточного царя. — Красиво. — Это сделали мастера из далёкой страны, где горы касаются неба, а реки текут огнём, — Пётр остановился, указал на сцену охоты. — Я был там. Давно. Ещё до того, как эти палаты построили. Илья повернул голову, посмотрел на него с интересом. Он быстро полюбил моменты рассказов Бессмертного о своих путешествиях. Голос его становился ещё мягче, теплее, и в зелёных глазах загорались искорки, которые редко можно заметить у столь могущественного существа. — А что там, в той стране? — спросил Илья, прижимаясь ближе. — Правда горы до неба? — Выше, — Кощей усмехнулся уголком губ. — На вершинах снег лежит даже летом. А внизу, в долинах, цветут розы, которые пахнут мёдом. Я привёз оттуда несколько кустов, но они не прижились. Слишком холодно здесь, слишком сыро. — Жаль, — вздохнул Илья. — Я бы хотел увидеть такие розы. — Я покажу тебе рисунки, — пообещал Пётр. — В библиотеке есть альбомы, зайдём, если хочешь. — Хочу, — кивнул Илья и улыбнулся светло, доверчиво, совсем как у того мальчишки, который когда-то радовался крошечным золотым игрушкам. И ведь случилось всё это так давно, и минули сезоны, и притёрлись они друг к другу, и с правилами смирились. Илья каждый день придумывал новое имя и каждый раз ошибался, но не расстраивался, ведь в его сердце появилось новое имя для Бессмертного колдуна. Супруг. Они пошли дальше. Пальцы Петра сжимали его ладонь, и Илья чувствовал, как кольцо — простое, позолоченное, которое он носил каждый день на пальце, — касается чужой кожи. — А ты видел северное море? — спросил Илья. — Настоящее, с льдинами, не такое, как здесь, чёрное, а синее-синее, до горизонта? — Видел, — Пётр кивнул. — Море, которое меняет цвет от погоды, в котором плавают айсберги. В шторм оно тёмное, почти чёрное, а в штиль — голубое, как твои глаза. Илья смутился, опустил взгляд. Комплименты от колдуна, не пошлые, скорее такие нежные, каждый раз заставали его врасплох, заставляли краснеть, как девку на выданье. — Не сравнивай мои глаза с морем, — пробормотал он. — Оно красивее. — Нет, — твёрдо сказал Пётр. — Оно такое же. Я знаю. Я смотрел на него сотни лет, пока не увидел тебя. Пара остановилась у окна. Илья смотрел на пейзаж мутный, далёкий, будто ненастоящий, и он уже к нему так привык. Этот остров, этот терем, этот человек стали его миром. Другого ему и не нужно. — Расскажи ещё, — попросил он, поворачиваясь к Петру и заглядывая в зелёные глаза. — Про страну, где слоны ходят по улицам, а люди поклоняются золотым идолам. — Ты уже забыл? — Пётр приподнял бровь. — Я рассказывал на прошлой неделе. — Я помню смутно, — честно признался Илья. — Я многое забываю. Но это неважно. Ты расскажешь снова, а я буду слушать. Пётр смотрел на него долго, изучающе. Илья такой, какой есть. Искренний, тёплый, живой, пусть растерявший всякую строптивость из-за того странного вина да камней проклятых. Но влюблённому старому хозяину и этого достаточно. Только был бы рядом. — Хорошо, — сказал он, увлекая Илью дальше, в библиотеку, где на полках лежали книги с рисунками далёких стран. — Садись. Я покажу тебе слонов. Илья упал на мягкий диван, поджал ноги, положил руки на подлокотник, потянулся к уже полному бокалу вина, чуть отпил лишь чтобы просушить горло. Тем временем Пётр достал тяжёлый фолиант, раскрыл на странице, где изумительно точно изображён огромный серый зверь с бивнями, похожими на сабли. Илья наклонился, разглядывая картинку, и улыбнулся. — Он страшный, — сказал он. — Он сильный, — поправил Пётр. — И умный, а ещё очень добрый. Его сородичи живут семьями, у них есть и муж, и жена, они заботятся друг о друге. И никогда не бросают своих. — Как мы? — спросил Илья, поднимая глаза. Пётр замер на мгновение. Семья? Близкие сородичи. Он задумался, потом кивнул. — Как мы, — ответил он, грея эту мысль внутри. Как слоны, которые никогда не бросают друг друга. На всю жизнь. Илья откинулся на спинку, чувствуя, как тепло разливается по телу. Ему от этого сравнения и самому стало так хорошо и спокойно. Не нужно думать о завтрашнем дне, о том, что говорить людям, что предложить на откуп соседним князьям, каким походом пойти. Всё решал его тёмный колдун. А он просто жил и любил свою жизнь, дышал, слушал, смотрел, улыбался. И ведь теперь Илья даже считал себя самым счастливым человеком на свете. Хотя слово «человек» уже не совсем подходило. Он обернулся чем-то другим. Супругом или всё же драгоценностью в золотой шкатулке, которую открывали, когда хотели полюбоваться? — Я люблю тебя, — сказал томительную мысль царевич, и ведь скорее она сама вырвалась, бездумно, как вдох. Пётр закрыл книгу, положил на стол. Наклонился, поцеловал его в лоб. Мёд разлился в его сердце, и эта слабость вовсе не такая страшная, как он считал сначала. Признание вслух от его царевича есть знак силы. — Я знаю, сокровище, — ответил он чуть дрожащим голосом. — Я тоже тебя люблю. Вот так просто. Когда взаимно, всё так хорошо, и будто конца и края этой силе нет. Пётр не отстранился после немного касания к высокому лбу. Колдун замер, глядя на Илью, на его прикрытые веки, на лёгкий румянец, проступивший на скулах. Пальцы его скользнули по щеке, по подбородку, замерли на губах. — Повтори, — попросил он, и голос его сел, стал ниже. Как же хотелось слушать о любви. Илья открыл глаза доверчиво, бездумно, нежно. Он иногда становился такой, особенно после долгих часов, проведённых рядом, после рассказов о дальних странах, после тихих прогулок по пустым галереям. — Я люблю тебя, — повторил царевич, и каждое слово падало звонко и чисто, как золотые монетки. Кощей, раскрытый в этом волшебстве дурмана, наклонился, поцеловал его в губы. Коротко, почти целомудренно, но в этом касании уже чувствовалась жадность, которую он сдерживал. Илья ответил, приоткрыл рот, позволяя углубить поцелуй, но Пётр не спешил. Отстранился, провёл кончиками пальцев по его шее, по ключицам, выглядывающим из ворота рубахи. — Ещё скажи, — попросил Пётр. — Я люблю тебя, — выдохнул Илья в его губы. — Люблю. Люблю. Каждое слово припечатывалось поцелуем. Пётр целовал его уголки губ, щёки, веки, ямочку над подбородком. Нежно, почти невесомо, будто боялся спугнуть. Илья таял под этими поцелуями, откидывался в уголке мягкого диванчика, запрокидывал голову, подставляя шею. Пётр принял приглашение — губы его скользнули по тонкой коже, задержались на ямочке у основания, где бился пульс. — Я тоже тебя люблю, — шепнул он, и от этого шёпота по спине Ильи пробежали мурашки. Он целовал своё сокровище долго, то отстранялся, глядя в затуманенные глаза, то снова припадал к его губам, уже не так нежно, а с большей жадностью, с тем голодом, который копился в нём столетиями и смог найти выход только сейчас. Илья шептал о любви не переставая, и каждое его слово разжигало в Петре новый огонь. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Кощей, отрываясь от его губ. Руки его лежали на плечах Ильи, пальцы сжимали ткань рубахи, гладили, сжимали твёрдые плечи царевича. — Хорошо, — ответил Илья, и в глазах его плясали чёртики. — Мне ведь нравится сводить тебя с ума. Пётр усмехнулся — коротко, хрипло, и снова припал к его губам, уже требовательнее, настойчивее. Язык скользнул внутрь, нашёл язык Ильи, сплёлся с ним в медленном, тягучем поглаживании, в точности повторяя темп ласки рук. Илья застонал — негромко, сдавленно, и руки его сами легли на затылок Петра, запутались в длинных волосах, притягивая ближе. — Не останавливайся, — попросил он. — Не собирался, — ответил ему в губы, снова приникая к искусанной красоте. Пётр целовал его шею, ключицы, кусал — коротко, безболезненно, оставляя розовые следы, которые тут же исчезали. Илья выгибался, ловя каждый укус, каждый поцелуй, и чувствовал, как внутри разгорается жар, знакомый, желанный, от которого темнело в глазах. — Я люблю тебя, — снова прошептал Илья, и Пётр отстранился, тяжело дыша. Как же прекрасно звучит, как же ложится на язык. Лучше всяких имён, которыми любимый пытался назвать его изо дня в день. Глаза его потемнели, стали почти чёрными, но руки по-прежнему не торопились раздевать. Он только гладил — по плечам, по груди, по животу, через ткань, дразня, обещая. — Хочешь? — спросил он. — Хочу, — ответил Илья. — Но не только тела, а тебя всего. Твоих поцелуев, твоих слов, твоего дыхания. Хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Пётр закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами. Потом снова поцеловал его — долго, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не нашёл силы говорить. Илья принимал, отвечал, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что он самый счастливый человек на свете. Потому что его любят. Потому что он способен любить. Потому что этот миг никогда не кончится. — Пойдём в спальню, — предложил Пётр, отрываясь от его губ. — Зачем? — Илья улыбнулся, провёл пальцем по скуле Петра, задержался на ямочке над губой. В глазах его плясали тёплые искры, и весь он растёкся под хозяином такой расслабленный, жаждущий, что Пётр не смог сдержать ответной улыбки. — Здесь хорошо, — закончил Илья, оглядываясь на книжные полки, на разложенные карты, на мягкий диванчик, обитый тёмным бархатом, и большие мягкие ковры. — Целуй меня здесь. Пальцы Бессмертного сами потянулись к вороту рубахи Ильи, к первой пуговице. Расстегнул, не отрываясь от губ. Вторая, третья золотистая пуговочка разошлась, открывая бледную грудь, ключицы, плечи. Илья вздохнул, выгибаясь навстречу, помогая стянуть рубаху с плеч, с рук. — Ты красивый, — прошептал Пётр в его губы, отбрасывая ткань на пол. — Самый красивый. Илья покраснел — всё ещё умел краснеть, несмотря на годы, месяцы, проведённые в его постели. Потянулся сам к застёжкам на рубахе любимого, путаясь в незнакомых пуговицах нового изумрудного одеяния, потому что обычно Бессмертный раздевался сам. Пальцы дрожали от нетерпения, и Пётр накрыл их своей ладонью, успокаивая. — Не спеши, — сказал он. — У нас вся ночь. — Я не хочу ждать, — ответил Илья капризно, напоминая о своих последних крупицах характера, и боги, как же этот характер пленил Кощея. Он помог ему расстегнуть рубаху, стянул через голову, бросил на пол рядом с красной ильинской. Царевич провёл ладонями по его груди, по плечам, по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под его пальцами. Пётр замер, позволяя себя касаться, сам прогибаясь всем телом, чтобы чувствовать тепло рук дольше, чтобы нежная, очаровательная любовь Ильи грела не только его уши, но и всё тело целиком. — Мой, — сказал Илья, проводя пальцем по губам колдуна. — Ты мой. — Твой, — ответил Пётр, согласно кивнул, опускаясь к его лицу, откидывая золотые кудри. Они целовались сумбурно и легко, лёжа на диванчике, прижимаясь друг к другу голой кожей. Илья чувствовал, как умные руки гладят его спину, спускаются к поясу, расстёгивают пряжку, тянут штаны вниз. Помогал сам, приподнимаясь, стаскивая ткань с ног, путаясь в собственных движениях. Пётр усмехнулся, помог, и вскоре они оба сидели на диванчике, полуобнажённые, тяжело дыша. — Неудобно, — выдохнул Илья, когда Пётр попытался притянуть его ближе, и диванчик жалобно скрипнул. — Есть место получше, — предложил Пётр, спускаясь первым на тёплый пол. — Смогу видеть тебя целиком, — Илья последовал за ним, смущаясь своей пьяной неловкости, когда его нога зацепилась за край дивана и он чуть не упал. Пётр подхватил его, прижал к себе, и они так же, не разнимая рук, опустились на пушистую шкуру, расстеленную у камина. Мех диковинного зверя оказался на редкость мягким, тёплым, пахло от него чем-то далёким, лесным, но Илья не обращал внимания на какие-то пустяковые запахи. Он смотрел на своего любимого, на его лицо, освещённое огнём, на его зелёные глаза, которые сейчас казались цельными изумрудами, и чувствовал, как внутри разливается такое огромное, такое всеобъемлющее счастье, что слова не нужны. — Муж мой, — прошептал он, касаясь губами его щеки. — Супруг мой. Пётр закрыл глаза, и по лицу его пробежала судорога глубокого, давно забытого удовольствия, которое он не думал даже фантазировать. Быть с царевичем, быть в его власти. Слышать эти слова, которые никто никогда не говорил. Илья называл его мужем, и это значило для Бессмертного тела больше, чем любые клятвы, больше, чем венчание в соборе, больше, чем все золотые подарки мира. — Ещё, — попросил Пётр, и голос его сорвался на тихий, гортанный стон, когда слова Ильи тронули его слух, а губы приоткрылись так мучительно сладко. — Муж мой, — повторил Илья, целуя его в губы. — Любимый мой. Единственный. Пётр гладил его по спине, по бёдрам, по ногам, не торопясь, смакуя каждое прикосновение. Илья отвечал, прижимался, тёрся щекой о его щёку, шептал признания, которые рождались сами, бездумно, как дыхание. — Не останавливайся, — попросил Илья, чувствуя, как пальцы Петра скользят по внутренней стороне бедра, вызывая сладкую дрожь. — Не остановлюсь. Я ведь только начал, моё сокровище. Он перевернул Илью ровно на спину, навис сверху, но не давил, не торопил. Смотрел на него — на золотые волосы, разметавшиеся по тёмному меху, на припухшие от поцелуев губы, на голубые глаза, в которых отражался огонь камина. Илья смотрел в ответ, и на секунду он показался Кощею совсем живым и, самое главное, трезвым, без той отрешённой покорности, что бывала раньше. Только доверие. Только желание быть рядом, чувствовать, отдаваться. — Ты прекрасен, — сказал Пётр, проводя пальцами по его щеке, по шее, по ключице. — Знаешь это? — Знаю, — прошептал Илья, улыбаясь. — Ты мне говоришь это каждый день, я помню. — И я буду говорить. Вечность, чтобы ты никогда не забыл. Пётр взял его руку, поднёс к губам, поцеловал кольцо, символ их негласного брака. Поцеловал каждый палец, каждый сантиметр ладони, не торопясь, будто заново знакомился с этим телом. Илья вздохнул, чувствуя, как тепло разливается от кончиков пальцев к груди, к животу, к тому месту, где уже зарождалось желание. — Я хочу тебя как мужа, как моего супруга, хочу каждый день, каждую минуту. — Я знаю, — ответил Пётр, отпуская его руку. — Я тоже хочу тебя. Но не торопись. Дай мне насладиться тобой. Он потянулся к маленькому флакону, стоявшему на краю камина. Совсем тёплое при нагреве, оно источало приятный, чуть сладковатый аромат — масло с травами, оно идеально подходило не только для атмосферы, но и для ласки нежного тела. Илья следил за его движениями, за тем, как длинные пальцы открывают бутылёк, как масло льётся на ладонь, как Пётр растирает его, согревая. — Откройся, я хочу видеть тебя, — попросил он, и Илья послушался, не стесняясь, раздвинул колени, открываясь и подпуская уже наречённого супруга к себе. Сразу три пальца, скользкие от масла, коснулись входа, обвели, нажали. Илья выдохнул, расслабляясь, вошли легко, совсем без сопротивления. Пётр двигал ими медленно, не торопясь, наблюдая за лицом Ильи, за тем, как меняется его дыхание, как приоткрываются губы в немом стоне нетерпения. — Хорошо? — спросил он, обеспокоенный изломом светлых бровей. — Очень, — выдохнул Илья, подаваясь бёдрами навстречу. — Ещё. Четвёртый палец вошёл следом, растягивая, подготавливая. Пётр действовал с терпением, почти нежностью, вкладывая в каждое движение заботу, которую не умел выражать словами. Илья не терпел — он наслаждался, чувствуя, как внутри разгорается жар, как тело становится мягким, податливым, как каждое прикосновение отзывается сладкой истомой. — Мой хороший, — шептал Пётр, наклоняясь, целуя его живот, грудь, шею. — Мой красивый. Мой. Илья выгибался, ловя поцелуи, и пальцы его вцеплялись в плечи Петра, то сжимаясь, то разжимаясь. Он хотел большего, хотел чувствовать его внутри, но не просил — ждал, зная, что Пётр сам решит, когда время пришло. — Я готов, — сказал Илья, когда четыре пальца уже свободно двигались внутри него, больше дразня сладкими толчками, чем помогая получить удовольствие. Член Ильи, прижатый к животу, сочился смазкой, белёсая жидкость так прекрасно демонстрировала всю готовность, всё желание его прекрасного, всё его согласие. Илья хотел его искренне, тянулся, разводил ноги и боялся коснуться собственного возбуждения, а то иначе он так и не получит самое нужное. Своего мужа в себе близко-близко. — Я знаю, — ответил Пётр, убирая пальцы. — Но я хочу смотреть на тебя, когда буду входить. Хочу видеть твои глаза. Он наклонился, поцеловал Илью в губы — долго, сладко, отвлекая от потенциально неприятного процесса. Илья отвечал, обхватывая его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как член Петра касается входа, давит, но не входит. — Пожалуйста, — прошептал Илья, и это слово вырвалось само, он просил, просил у злого тёмного колдуна простого человеческого взаимного тепла. И Пётр вошёл медленно, почти невесомо, Илья почувствовал, как заполняется, как пустота, которая иногда ранила его внутри, исчезает, уступая место теплу, наполненности, счастью. Он смотрел в зелёные глаза, гладил его лицо, брови, тянулся всем своим существом к его лицу, путался пальцами в волосы, убирая их за уши, чтобы видеть лицо любимого. — Ты мой, Илья, — сказал Пётр, начиная двигаться. — Мой муж, супруг. Моя жизнь. — Твой, — ответил царевич, притягивая его ближе, вжимаясь в него всем телом. — Только твой. Они двигались в такт, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. Пётр целовал его лицо, шею, плечи, шептал слова, которые никогда не говорил никому. Бессмертный медленно, вровень со своими толчками, двигал рукой влажной по возбуждению Ильи, помогая чувствовать целиком и полностью всю ту всеобъемлющую нежность и страсть, что теперь правили в бессмертном теле. Илья принимал поцелуи, слова, ласки и чувствовал, как внутри жжёт огонь, как от каждого глубокого толчка, от каждого болезненного сжатия его возбуждённого органа пальцы поднимаются. Он целует Петра в шею, хочет выразить всё то желание, что утоляется каждым нормальным движением. Супруг его тоже теряется, из последних сил двигается, толкается и обнимает, он хочет продлить удовольствие, но спазм за спазмом, волна за волной топят все его мысли, и он срывается на более нетерпеливый темп, двигается хаотично, но так внимательно следит глазами за изломом лица юного царевича. — Я люблю тебя, — сказал Илья, когда оргазм накрыл его внезапно и в то же время ожидаемо, выгнув, заставив забыть, где он, кто он. Только эти руки, сжимающие, доводящие его ласковыми движениями, эти губы на виске, эти глаза зелёные, почти человеческие. — Я тебя никогда не отпущу, — ответил Пётр, кончая следом, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнимал, гладил по золотым волосам, по спине, по руке, где на пальце блестело только его кольцо. Илья прижимался к нему, слушая, как бьётся сердце, и думал о том, что это, наверное, и есть всё то сокровище мира, о котором шептались послы. — Не засыпай, — попросил Пётр, заметив, как слипаются глаза Ильи. — Не буду, — ответил тот, но глаза уже закрывались. Пётр улыбнулся, поцеловал его в лоб, укрыл краем пледа. Илья вздохнул, устраиваясь поудобнее, и провалился в усталую дрёму, зная, что когда проснётся, супруг будет рядом. Будет ждать. Будет держать за руку. Будет любить всегда, несмотря ни на что.