Золото

Илья присел в уютной малой столовой с занятием, до боли интересным ему в последнее время: он пил вино и наблюдал, как золотистые отблески играют на стенах прекрасной комнаты. Царевич чувствовал себя прекрасно, уютно и безмятежно. Муж покинул его общество около часа назад, ушёл по делам с какими-то послами обсуждать что-то там, связанное с его скучными обязанностями. Илья не особо вникал в подробности. Ему ведь нравилось просто сидеть в ожидании, зная, что Кощей обязательно вернётся, нежно поцелует его в макушку и скажет: — Всё, ушли попрошайки. Но сегодня что-то шло не так, их идиллии, кажется, наступал конец. В дверях появился Пётр — хмурый, с застывшим лицом. Илья сразу почувствовал неладное, отставил кубок. — Что случилось? — Илья нахмурился, но глаза его казались всё такими же внимательными и чистыми. — Послы. От твоего отца. Они приплыли снова, — Илья встал и, медленно отстукивая каблуком, пошёл вперёд к Кощею. — Опять? Чего им надо? — Того же, что и всегда. Тебя, — супруг не в настроении, это видно сразу, но Илья не отступит, Илья внимательно разглядывает его острые черты, руками хочет разгладить морщинку на лбу. — Но я же сказал… Я не хочу уходить, — всё же потянул руки в нежном своём порыве, коснулся высокой скулы. Царевич соскучился, уже не представляет себе жизни без любимого. — Знаю, — Бессмертный взял его за тёплую руку на своей щеке, сжал с напряжением, которое передавалось через пальцы, через взгляд, через то, как неестественно ровно дышит его муж. — Мне нужно выйти к остальным. Поговорить, решить это раз и навсегда, они так и продолжат кататься… Сколько денег нужно твоему отцу? Сколько ты стоишь? — Пётр больше рассуждал, чем правда желал слышать ответ. Илья — бесценное сокровище, и он отдаст все деньги для его благополучия. Даже если это благополучие произойдёт тут, в его доме, рядом с ним. — Я пойду с тобой, — сказал Илья серьёзно, уже настроенный закончить эти встречи с прошлым, прошлым, которое, казалось бы, уже и не нужно ему. — Нет. — Почему? — Пётр потянулся, положил руки ему на плечи, заглянул в глаза. — Потому что они будут кричать, торговаться, плакать, в ноги падать, требовать. Я не хочу, чтобы ты видел это. — А я хочу. — Тебе будет больно, они будут давить на жалость, петь песни про больного отца и сестрёнку только чтобы выдавить из тебя жалость. — Но мне больно, когда ты оставляешь меня одного, — выдохнул Илья, и в голосе его прорезались капризные нотки, которые Пётр так любил. — Я твой муж. Я знаю, что с отцом и матерью всё в порядке, что они здравствуют и царствуют. Ты — моя семья, я — царевич твоих земель. — Мой строптивый царевич, — Пётр усмехнулся, провёл пальцем по его губам. Так не хотелось расставаться, так хотелось приникнуть к ним и не отпускать его из объятий дни, недели, месяцы, пока вечность не иссохнет, пока сама жизнь не покинет их кровать. — Я серьёзно. — Знаю. Но сейчас ещё много дел… Доверься мне. Я справлюсь, — Илья хотел возразить, но что-то внутри — не страх, не неуверенность, а какое-то странное, тягучее чувство — заставило его кивнуть. — Я имею право знать, — но Пётр поцеловал его — долго, нежно, с привкусом обещания скорой встречи. Илья ответил, вцепившись пальцами в его плечи, боясь отпустить. Потом отстранился, провёл ладонью по его щеке. — Ладно. Иди. Я буду ждать, — Пётр ушёл, и Илья остался один. Вино в кубке уже выдохлось, но он всё равно пил, маленькими глотками, чувствуя, как сладость разливается по телу, успокаивает, усыпляет. Взгляд медленно цепляется за новые браслеты — широкие, золотые, с синими камнями. Супруг подарил их утром, надел сам, поцеловал каждое колечко. Илья провёл пальцами по металлу — гладкому, нагретому от его тепла. «Я не пленник, — подумал он. — Я муж, я царствую с ним рядом, и никто нас не разлучит». В окне мелькнули тени. Голоса — чужие, взволнованные. Илья встал, подошёл к окну. Внизу, на причале, кипела суета. Колдун стоял перед послами, прямой, неподвижный, и говорил что-то — тихо, но каждое слово, казалось, врезалось в воздух. — Ты не пойдёшь, — сказал внутренний голос. — Он просил, — но ноги понесли его по коридору шаг за шагом, пока каблуки отбивали ритм его. Он вышел на крыльцо и сразу попал под лучи заходящего солнца. Послы замолчали, увидев его в сто сотен раз прекраснее того дня, прежней встрече. В синем бархате кафтана, в золоте вышивки и сотнях камней, лучший из всех царевен, что встречались людям знающим. — Илья! Илья Романович! — они кричали, протягивали руки. — Зачем ты пришёл? — Пётр обернулся, и в его живых зелёных глазах мелькнула тревога. Вдруг Илья что-то почувствовал, что-то изменил, уже бросил его. — Я хочу быть рядом, — сказал Илья, спускаясь по ступеням, улыбнулся тепло, нежно. Нет, всё в порядке, царевич всё ещё зачарован им. — Я хочу, чтобы они видели. Что я не боюсь, что я сам с тобой. Он подошёл к пристани, на которой Кощей заканчивал откуп с послами, взял супруга за руку. Послы замерли, глядя на их сплетённые пальцы, на браслеты, на то, как Илья смотрит на Петра — не как пленник, а как равный. Как любящий. Невиданное чудо — полюбить такого монстра. — И вы хотите забрать меня? — спросил Илья, в голосе его не было страха. — Посмотрите на меня, всё хорошо, правда, скажите батюшке, что я люблю его и скучаю, но я под защитой, и я не могу вернуться. Послы переглянулись. Старший выронил свиток, мелкий матрос бухнулся на землю, подбирая его. — Но царевич… Твой отец… — Мой отец — мудрый правитель, ему не нужен я, но если он всё ещё считает меня своим наследником, — усмехнулся Илья, — пусть представит имя Кощея Бессмертного, то имя, с которым он родился, то имя, что даже я не знаю. Называйте, если придумали что-то достойное. Свиток трепетал на ветру. Посол читал имена, одно за другим, и каждое падало в тишину, как камень в чёрную воду — глухо, без надежды на отклик. Пётр стоял рядом с Ильёй, держа его за руку, и всем своим существом чувствовал, как кровь стынет в жилах. И пугающий страх окутал его. Ведь среди сотен могло затесаться его простое, неказистое русское имя, каких Илья и сам знал сотни. Но в то же время страшнее забытого уже и им самим имени оказалось другое — взгляд Ильи, устремлённый на пергамент. В этих синих глазах, затуманенных вином и доверием, разгоралось что-то новое, острое, живое. Любопытство. Надежда. Желание узнать. — Акинфий, — читал посол, и его голос срывался на хрип. После каждого произнесённого имени он поднимал взгляд на колдуна, который всё ближе прижимал к себе их царевича. — Антипий, Арий, Артемий, Афанасий. Пальцы Петра сжались на запястье Ильи. Царевич не откликнулся, не посмотрел на него. Смотрел на свиток, на строчки, которые вились по пергаменту, как змеи. Сквозь хмель, сквозь тепло, разлитое по телу, сквозь сладкую истому последних дней пробивалось желание, интерес вычитать имя супруга, которое он ждал, сам не зная. — Болеслав, Борислав, Богумил, Бронислав, — посол ускорялся, будто боялся, что кто-то прервёт его. Пётр почувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы Ильи. Царевич подался вперёд, чуть отпустил его руку. Не вырвался — просто ослабил хватку, будто заслушался, замер, превратился в слух и ожидание. И в этот миг Пётр понял: ещё немного, ещё несколько букв алфавита, ещё одно имя, ещё одна строчка — и Илья шагнёт, протрезвеет, вперёд, к послам, к свитку, который сделает его свободным. Ведь имя есть ключ, и если кто-то обратится к нему по имени, то в миг чары рассеются, останется лишь похоть да жадность, с которыми царевич ещё пока не научился, но совсем скоро научится бороться. — Пакомил, Поликарп, Пальчек, Паркун, Пахом, Пасмур — и тогда наступит конец, наступит вечная темнота. — Довольно, — отчеканил Колдун. Посол запнулся на полуимени, поднял голову. Люди на причале замерли. Даже ветер притих, будто боялся пошевелиться. — Царевич остаётся, — произнёс Пётр, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдирал их из груди. — Уходите. И не возвращайтесь. — Но имя! — закричал старший посол, потрясая свитком. — Мы не дочитали! Мы найдём! — Не найдёте, — Пётр шагнул вперёд, и послы попятились. — Его нет в ваших книгах. Его нет нигде. Идите прочь. Пётр даже не дал послам договорить. Он щёлкнул пальцами, и из-за углов выступили железные слуги — высокие, безликие, с пустыми глазницами. Они взяли послов за плечи, оттеснили к краю причала. Кто-то закричал, кто-то заплакал, кто-то ещё пытался читать, но слуги отняли свиток, свернули, сунули в мешок с золотом. Сокровище зазвенело, застучало по доскам, и крики утонули в страшном звоне. — Загрузить всё! — приказал Колдун голосом, не терпящим ответов. — Чтобы ни одной монеты не осталось на берегу! Пусть везут царю и помнят: царевич останется здесь навечно! А потом он схватил Илью за руку рывком, собственнически, будто боялся, что тот побежит за своими, за живыми, уйдёт, растворится, останется лишь сладким воспоминанием. И поволок прочь, подальше от причала, от людских глаз, от этого проклятого свитка, который чуть не украл его счастье. — Милый! — Илья едва поспевал за ним, браслеты звенели как наручники, отдавая в голове Кощея странной несвободой, да и камни больно впивались в запястья. — Ты делаешь мне больно! — А мне не больно? — прорычал тот, не оборачиваясь. — Каждый раз, когда кто-то пытается тебя отнять? Он завёл Илью в нишу, за колонну, где не было ни окон, ни факелов, только тьма и шершавый камень. Прижал к стене, навалился всем телом, и Илья почувствовал, как дрожит его муж — крупной дрожью, от которой у него самого перехватило дыхание. — Ты смотрел на тот свиток, — выдохнул Пётр ему в губы. — Я видел. Ты хотел услышать имя. — Я… — Не ври, — пальцы впились в подбородок, заставили смотреть в чуть потерявшие всю красоту зелени глаза. — Ты хотел. Ты ждал. Каждое новое имя ты ловил, как рыба крючок. И я знаю, как ты отдаляешься. — Я не отдалялся! — Илья попытался вырваться, но Пётр держал крепко. — Я просто… любопытный, ты же знаешь меня, я никуда не собирался. — Любопытство до добра не доведёт, — усмехнулся Пётр с горечью, и вмиг Илья замолчал. — А в моём случае — разрушает условия. Если хочешь быть со мной — молчи! Если хочешь свободы — гадай дальше. — Я не хочу свободы! — Пётр дышал ему в шею родную, мягкую, что кусал, целовал каждый день и каждую ночь. — А хочешь узнать имя? Скажи честно. Илья замер. Внутри, там, где уже так долго жила любовь, пульсировало ревнивое желание знать. Владеть тайной, присвоить себе то последнее, что у Петра ещё оставалось сокровенного. Его царская жадность получить всего человека, даже такого холодного. — Хочу, милый мой, — выдохнул он ему в волосы, в скрученную болью складку над бровями, — чтобы ты не был для меня загадкой, чтобы я мог звать тебя по имени, когда ты в далёких комнатах. Чтобы не птица посылала тебе мои просьбы, чтобы ты слышал мой голос. Я хочу знать твоё имя, чтобы просить ТЕБЯ целовать меня. Ну же. Не бойся. Пётр смотрел на него долго, потом резко поцеловал — жёстко, почти больно, вкладывая в этот поцелуй всю свою злость, страх и отчаяние. Илья ответил, сам вцепился в его плечи, сам притянул ближе, чувствуя, как камень впивается в спину, как браслеты сдавливают запястья, как мир сужается до них двоих. — Не могу, царевич, прости, не могу, — прошептал Пётр, отрываясь от его губ, и в голосе его слышалась мольба. — Называй как хочешь, Илья, любое имя придумай, так и зови. Илья смотрел в зелёные глаза, в которых отражалась его собственная жадность, и не знал, что сказать. Имена кружились в голове, чужие, далёкие, не те. Он хотел назвать его так, как называла бы мать, если бы у него была мать. Как называли бы те, кто любил. Но он не знал, ничего не знал. Только то, что внутри, на языке, вертелось одно, тёплое, мягкое, нелепое. — Петруша, — выдохнул он в губы, и поцелуем прижался сладким, медовым, с привкусом вина, которое пил весь день. Бессмертный замер. Руки, державшие Илью, перестали гладить. Тело, так отчаянно прижимающее его к стене, окаменело. Губы, которые отвечали на поцелуй, застыли, не дыша. — Что ты сказал? — спросил он голосом совсем чужим, чёрствым, страшным. — Петруша, — повторил Илья с такой нежностью, в глазах моргающих непониманием. — Я назвал тебя Петруша. Это имя. Мне нравится. Оно тёплое, оно подходит моему мужу. Оно… Пётр замер. Всё его тело окаменело, будто превратилось в одно из мраморных изваяний, стоящих в галерее. — Не смей, — выдохнул он. — Пожалуйста, — руки, сжимающие плечи Ильи, слабеют, пальцы дрожат, дыхание сбивается. Царевич понимал лишь то, что хотел назвать его ласково, хотел дать имя, которое будет только их. Он не знал, что это имя есть правда. Что он только что произнёс вслух то, что должен был скрывать от всех живых вечно. — Петруша, — будто теряя себя, шептал царевич. — Петруша… Пётр закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первая за сотни лет хрустальная слеза. Илья видел, как что-то ломается в нём, как чары, веками державшие его в этом мире, начинают распадаться, как нити, привязывающие к телу, к камням, к золоту, рвутся одна за другой. Поцелуй новый, быстрый, отчаянный ещё не остыл на губах. Илья хотел сказать ещё что-то, хотел повторить имя, хотел, чтобы этот миг не кончался. А потом руки исчезли. Тепло, которое держало его, отступило. Дыхание, которое обжигало губы, прервалось. — Ты хотел свободу, — Пётр провёл пальцами по его мокрой щеке, и это прикосновение стало последним. — Получи её. Будь царём, будь человеком, живи. Он начал таять постепенно, как утренний туман под лучами солнца. Сначала исчезли руки на его руках, потом плащ, потом лицо, размываясь, теряя черты. Илья хватал воздух, пытался удержать, схватить, прижать к себе, но сквозь пальцы текла только тьма. Бессмертный стоял перед ним секунду назад — и вот уже нет. Только воздух, только тени, только свет свечей, которые дрожали от сквозняка. — Пётр? — позвал Илья. Голос сорвался, стал тонким, чужим. — Петруша? — Вернись! — закричал он, падая на колени. — Вернись, умоляю! Я не хочу свободы! Я хочу тебя! Но Пётр уже исчез. Только лёгкий холодок пробежал по коже, только ветер шевельнул волосы, только где-то вдалеке, на причале, послы замерли с открытыми ртами. Он побежал. По коридорам, по лестницам, мимо драконов, которые смотрели пустыми глазами, мимо сада, где золотые листья звенели от его шагов, мимо комнат, где на тумбочках стояли шкатулки с подарками. Везде пусто. Везде тихо. Спальня, где они лежали вместе, где всё осталось хорошо и тепло, где он остался счастливым. Илья влетел, распахнул дверь. Кровать пуста, простыни смяты, на подушке — вмятина от головы. Он подошёл, коснулся ткани. Холодная, уже остыла. — Не надо, — сказал он в пустоту. — Я не хочу уходить. Я сказал, что не уйду. Я назвал имя не для того, чтобы уйти. Я назвал, чтобы… Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что он не знал, зачем назвал. Просто имя пришло само, вырвалось, как дыхание, как стон, как слова для самого дорогого. А теперь дорогой исчез. Испугался или решил, что Илья теперь свободен, и ушёл, чтобы не мешать. — Дурак, — прошептал Илья, садясь на край кровати. — Ты дурак. Я не хочу свободы. Я хочу тебя. Он сидел, сжимая край простыни, и чувствовал, как внутри, там, где жила вещь, которую он носил теперь всегда, пульсирует пустота. Илья поднял руку, посмотрел на кольцо — простое, и потёр пальцем их обручальное кольцо. Оно всегда оставалось тёплым, почти живым. Как он сам, как их любовь колдовская, страшная, которую он назвал именем, не зная. — Я не назову тебя так больше, — сказал он в пустоту. — Если ты вернёшься, я буду молчать. Я буду звать тебя как хочешь. Бессмертный, хозяин, Кощей. Только вернись. Тишина. Только вода за окнами лижет камни, только ветер гуляет по пустым коридорам, только сердце бьётся в груди — ровно, спокойно. Илья лёг на кровать, свернулся калачиком, подтянул колени к животу. Простыни пахли Петром — травами, вином, их сладкими ночами. Он закрыл глаза и представил, что сейчас откроются двери, и он войдёт — тёмный, высокий, с зелёными глазами, живыми, настоящими. Сядет рядом, обнимет, скажет: «Я здесь. Я не ушёл. Я просто испугался». Илья ждал. Минуту, другую, час. Двери не открывались.