Золото

Он проснулся оттого, что стало совсем кромешно тихо. И тишина эта не обещала покоя или любви. Тишина держала его в напряжении, страшном оборванном напряжении. Илья открыл глаза и понял, что лежит один. Простыни смяты, подушка холодная, на тумбочке — серьги, которые он снял вчера. — Пётр! — позвал он, и голос сорвался, стал хриплым, чужим. Никто не ответил. Илья сел, огляделся. Комната, в которой он метался в страсти удовольствий, осталась той же — золото, шёлк, мрамор. Но вот только что-то изменилось. Краски стали тусклее, свет — тяжелее, воздух спёрся. Он потёр глаза, подошёл к окну. За окном убогое, мрачное, серое небо, чёрная вода, далёкий берег, которого он не видел никогда. Всё как всегда. Но сегодня это «как всегда» давило на плечи, сжимало грудь, не давало дышать. Мир будто потерял все цвета и всё обаяние, в котором хотелось находиться. Илья надел серьги, браслеты, ожерелье. Металл больше не грел, стал совсем холодным, камни показались мёртвыми. Илья провёл пальцем по синей капле на груди, и она не отозвалась теплом. Просто камень. Просто золото. Просто вещи, которые он носил, потому что привык. — Муж мой, Пётр, Бессмертный Кощей и чародей, ответь мне, — позвал он снова, выходя в коридор. Тишина. Илья прошёлся по залам, по галереям, мимо драконов, которые смотрели пустыми глазами, мимо сада, где золотые листья не звенели, а висели тяжёлые, и птицы, все его любимые синие птицы, застыли в мёртвом полёте под самым куполом замка. Всё было на месте. И ничего не радовало его болезненное сердце, расплескавшееся наружу любовью. Он зашёл в библиотеку, где вчера листал книги. Привлекла его взгляд та, что оставил на столике — маленькая, в кожаном переплёте, с рисунком человека, стоящего на коленях перед солнцем. Открыл. Пустые страницы. Совсем пустые. Илья закрыл, поставил на место. Он вернулся в спальню, сел на кровать. Илья взял подушку, прижал к лицу, вдохнул. Запах, их совместный запах, уходил, таял, исчезал, как супруг, оставивший его здесь одного. — Ты ужасный человек! Нельзя поступать вот так… — он не договорил. Слёзы пришли сами, просто потекли по щекам, капали на браслеты, на кольца, на простыни, которые отдавали последним теплом всё слабее. — Вернись, — прошептал он. — Я буду молчать. Я буду звать тебя как хочешь. Только вернись. Никто, очевидно, не вернулся. Илья плакал, пока не кончились слёзы. Потом лёг, свернулся как маленький, подтянул колени к животу. Серьги впились в шею, браслеты сдавили запястья, ожерелье сдавило горло. Он не снял их. Не мог. Это было всё, что у него осталось, всё, что связывало его с тем, к кому он чувствовал, кажется, всё меньше. Минула ночь. Илья не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал тишину. Иногда ему казалось, что в коридоре слышны шаги, и он вскакивал, бежал, открывал дверь. Никого. Только мрамор, только золото, только пустота. День пришёл серый, как всегда. Илья сел на подоконник, смотрел на чёрную воду, ждал. Послы не приплыли. Он не знал, радоваться этому или нет. Если бы они приплыли, он бы, наверное, попросился с ними. Или нет. Он не знал. Он ничего не знал без Петруши… Ещё одна ночь. Илья забылся сном на рассвете, и ему снилась речка, друзья, яблоки с ярмарки. Он смеялся, бежал, падал в тёплую воду, и кто-то ловил его, не давал утонуть. А когда открыл глаза — никого. Только мокрые щёки, только холодная подушка, только имя, которое некому сказать. Он проснулся в какой-то момент, не поняв, что его разбудило. Тишина оставалась той же, свет — тем же, воздух — тяжёлым. Но внутри, где раньше жила пустота, теперь зародилась пустота острая, живая, настоящая. Илья сел, провёл рукой по лицу и вдруг увидел. Всё. То, на что не смотрел, что не замечал, что прятал за золотом и шёлком. Стены в его спальне оказались серыми, как вода за окном, как небо, как камни на берегу. Золото, которым выложено всё, тускло мерцало, но не грело, не радовало, не обещало. Просто лежало, тяжёлое, мёртвое, ненужное. Илья подошёл к зеркалу. На него смотрел красивый царевич в дорогих украшениях, с золотыми волосами, с синими глазами, правда, покрасневшими от слёз. Но для себя во всей этой серости он остался красивым. Он поднял руку, коснулся щеки. Кольца звякнули — простое и дорогое. Простое осталось на нём тёплым, но вот дорогое обожгло щеку холодом. — Что я здесь делаю? — спросил он своё отражение. Отражение не ответило. Только смотрело пустыми глазами, и в них не отражалось ничего — ни надежды, ни страха, ни желания. Илья медленно снял серьги. Положил на тумбочку. Снял ожерелье. Положил рядом. Снял браслеты. Остался только в простой рубахе, потянулся к пальцам. Холодные перстни слетали сами собой, опадали на дно шкатулки, а вот простое, как будто обручальное, не поддавалось ни в какую. — Что за напасть такая, как вросло! — Илья ругался, тянул палец, но оно не снималось ни в какую. Тогда он плюнул на это дело, посмотрел на себя в зеркало — и не узнал. Без золота, без камней, без шёлка он оказался просто злым взлохмаченным мальчишкой. Уставшим, потерянным, забывшим, зачем он здесь. Он вышел в коридор, прошёл по коридорам вновь мимо драконов, которые теперь казались не страшными, а жалкими — каменные звери, застывшие в вечном прыжке, который никто не увидит. Мимо сада, где золотые листья висели, как мёртвые бабочки, приколотые к веткам рядом с синими птицами, вечно молчащими. Мимо библиотеки, где книги стояли ровными рядами, полные знаний, которые ему теперь не прочитать, не осилить. Он зашёл в его комнату, Кощееву аскетичную спальню. На стенах висели портреты, а на столе лежали бумаги все на своих местах. Илья подошёл к столу, провёл пальцем по столешнице. Пыль. Тонкий слой пыли, который не заметишь, если не ищешь. Он сел в кресло, в котором колдун всегда сидел, закрыл глаза, пытаясь вспомнить его лицо. Не мог. Только зелёные глаза, которые смотрели на него в тот момент, когда он назвал имя. Только боль в них. И всё. — Зачем ты ушёл? — спросил он пустоту. — Я не хотел. Я не знал. Я просто… Илья открыл глаза, посмотрел на портреты. Мужчины, женщины, дети. Все члены мёртвой семьи смотрели на него чужими лицами, и в их глазах не отразилось той жизни, что видел Илья мельком, что смогли отразить умелые кисти художников. Хотя теперь перед лицом Ильи засохшая краска, холст, время, которое стёрло всё, кроме изображения. — Я хочу быть живым, что ты сделал со мной? — Он встал, вышел из комнаты, закрыл дверь. Прошёл по коридору, спустился к причалу. Только чёрная вода, только серое небо, только камни, которые помнили его шаги в первый день. — Я что, мёртв, как и ты? — и Илья ступил, ступил голой ступнёй в воду. Должна убить? Ведь так? Не убила… Просто вода тёмная, чуть колючая и грязная, очень грязная вода, обрамляющая остров. Он сел на камень, поджал ноги, обхватил колени руками. Смотрел на воду, на горизонт, на пустоту. Ждал сам не знал чего, но ждал. Задавался вопросом, вернётся ли тот, кто ушёл, испугавшись имени, которое он назвал. Вернётся ли супруг его любимый, который держал его так крепко, что кольцо впилось в палец и теперь не снималось. Вернётся ли тот, кто был всем, а стал пустотой. Ветер шевелил волосы, вода лизала камни, небо серело. Илья сидел, сжимая последнее, что связывало его с дорогим… человеком, и думал о том, что у всего есть конец. Один мелкий запрет может разрушить годы тёплого отношения, одно лишнее слово разорвёт связь. Илья проснулся оттого, что не мог дышать. Всё тело вмиг похолодело, потому что вдруг, в какую-то секунду между сном и явью, всё встало на свои места. Глаза открылись и пелена спала. Он сел на кровати, огляделся. Комната осталась той же — золото, шёлк, мрамор. Но теперь он видел её по-другому. Не как украшение, не как подарок, не как любовь. Как клетку. Красивую, дорогую, с решётками на окнах, которые он перестал замечать. За решётками — серое небо, чёрная вода, берег, которого он не видел никогда. Там, за этой водой, был дом. Отец, мать, друзья, ярмарка, яблоки, которые давали бесплатно. Там была жизнь. А здесь… Он встал, подошёл к зеркалу. На него смотрел уже совсем чужой человек с уродливой искусанной бледной кожей шеи и плеч, с губами, которые помнили поцелуи, с телом, которое помнило ласки. Мерзкий. Илья провёл рукой по лицу, по шее, по груди. Всё это трогали, целовали, брали. Он сам раздвигал ноги, сам просил, сам шептал всякие прозвища, в голове крутил имя, которое теперь, кажется, и в правду разрушило всякие чары. Имя, которое освободило его от романтического проклятия, но не от стыда. — Что я здесь делаю? — спросил он своё отражение, кажется, в который раз, но сейчас настолько осознанно, что даже его голос потерял мурчащее тянущее озорство. Он Илья, царевич. Не муж какого-то забитого страхами колдуна. В ответ глаза оказались не такими пустыми, в них осталось всё, что он хотел забыть. Воспоминания! Как он приехал сюда, жадный, глупый, поверивший послам, которые наврали про золото и чудеса. Как метался по коридорам, когда понял, что заперт. Как принимал подарки, как радовался им, как требовал ещё. Как забывал имена друзей, лицо матери, вкус родных яблок. Как ложился под него в первый раз, и во второй, и в сотый. Как просил, как стонал, как кончал, как шептал «ещё». Как радовался в себе золотой вещи и скучал по его рукам. Как пил вино, чтобы не тосковать по мужу в моменты коротких разлук, и вино то делало его мягким, покорным, чужим. — Мерзкий, — сказал он вслух. — Мерзкий развратник. Слово ударило больно, но это правильная боль. Та, которая возвращала его к себе. Он вспомнил, зачем приплыл. За золотом, за общением с интересным колдуном. Наобщался! За приключением, которое встряхнёт его сытую, скучную жизнь. А получил что? Месяцы в разных позах, месяцы удовольствий, за которые платил собой, создавал удовольствие для старого, жёсткого колдуна. Месяцы, которые теперь стояли перед глазами, как такие же злые, мерзкие, постыдные. Илья отвернулся от зеркала. Подошёл к окну, посмотрел на чёрную воду. Там, за горизонтом, дом. Его прекрасное скромное царство, где отец сам помогал строить корабли своим купцам, где мама с Лизой вышивали на платках для дружины послания. Их простой дворец, простая еда, простой жемчуг речной. Тёплый, живой. Отец, который, наверное, уже смирился, что не продолжит династию, что поглотят его царство злые, жадные князья. Мать, которая плакала в подушку и мягкую тряпичную игрушку, с которой вырос её сын. Друзья, которые уже, может, забыли его имя. Ярмарка, где яблоки, где медведи и игры глупые, где девки его красные. Илья прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. — Я хочу домой, — сказал он. — Я больше ничего не хочу. Ни золота, ни камней, ни шёлка. Ни подарков, ни ласк, ни ЕГО, — почти прорычал себе в глупое сердце царевич. Он сказал это и понял, что правда не хочет. Ничего. Только уйти. Только забыть. Только стать тем, кем был до — глупым, капризным, жадным, но живым. Не вещью. Не игрушкой. Не любовницей Бессмертного, который дарил ему золото, чтобы не отпускать. Он отошёл от окна, подошёл к тумбочке, где лежали серьги, браслеты, ожерелья. Взял одно, другое, третье. Золото, камни, шёлк. Всё, что он так любил, всё, за что продавал себя. Он сгрёб украшения в охапку, отнёс к окну полуоткрытому, бросил в воду. Потом вернулся, собрал остальное. Всё, что валялось на виду. Брошки, игрушечных механических зверей, заколки, цепочки. Всё, что дарил, что носил, что считал своим, теперь не принадлежало ему вовсе. Лучше без них, чем так, в томительном ожидании нового. Выбросил всё в воду, в тёмную, пожирающую. Илья прислонился к стеклу спиной, сполз по стеночке тихо на пол, обхватив колени, смотрел в голую стену. Кольцо, что снова не удалось снять, жгло, напоминало, что не всё ещё можно как-нибудь приловчившись содрать. Он потёр его, потянул, помазал маслом — не снималось. Вросло в кожу, как память, как стыд, как эти месяцы, которые он не мог вычеркнуть. — Я хочу домой, — повторил он, и слёзы потекли сами, не спрашивая. Он плакал, уткнувшись в колени, и не знал, сколько прошло времени. Час, два, день. В тереме проклятого колдуна нет смены дней, только серый свет и чёрная вода. Когда слёзы кончились, Илья поднялся. Подошёл к окну, посмотрел на причал. Лодок не было. Никто не приплывёт за ним. Он сам приплыл сюда, сам остался, сам выбрал золото вместо свободы. Теперь надо выбирать снова. Идти к причалу, ждать, верить, что кто-то приплывёт, что отец не сдастся, что всё же хотя бы один кораблик вернётся за ним. — Я не останусь, слышишь! Кощей! Ой, то есть Петрушенька, любимый мой муженёк-тюремщик! — бросил едко в сторону двери в надежде, что хотя бы так призовёт его обратно, но в ответ только дверь его комнаты открылась, приглашая покинуть. Он вышел из спальни, прошёл по коридору. Мимо залов, где они целовались. Мимо галерей, где он сидел на подоконнике. Мимо сада, где золотые деревья звенели, когда он пробегал мимо. Отвратительно, мерзко и страшно. Отвратительно неловко понимать, что он стал таким в чужой власти. На причале снова пусто, и Илья сел на полюбившийся ему камень, поджал ноги, обхватил колени. Смотрел на воду, на горизонт, на серое небо. Ждал лодку. Ждал свободу. Ждал обратной, долгожданной дороги домой. — Отвратительно, как я пал! Кем я стал… Уродство, настоящее, мёртвое уродство. Ветер шевелил волосы, вода лизала камни, небо серело. Свобода — это не когда тебя отпускают. Свобода — когда ты сам решаешь уйти. И не оглядываешься. Простое кольцо не снималось. Металл въелся в кожу, стал её частью, будто навсегда остался здесь. Он оставил попытки. Пусть будет. Напоминанием, хорошо, пусть будет напоминанием. О том, как он был глуп. О том, как продал себя за золото, которое теперь не нужно. О том, что навсегда принадлежит тому, кто смотрел на него зелёными глазами и исчез, когда Илья назвал его имя. Он сидел на причале второй день. Или третий. Время здесь текло иначе, тягуче, как вода за окнами, как вино, которое он больше не пил. Голова наконец-то прояснилась, но от этой ясности становилось только хуже. Он видел всё — серые камни, чёрную воду, далёкий берег, который не приближался. Ни одной лодки. Ни паруса, ни весла, ни человека. — Они вернутся, — сказал он себе, и голос прозвучал жалко, по-детски. — Они же получили золото, а им всегда мало, купчишкам. Они должны… Царевич не договорил. Потому что знал: золота Кощей вывалил столько, что царь Роман мог бы три жизни не работать, кормить дружину, строить корабли, покупать земли. Послы увезли столько, сколько поместилось в их лодки. Может, больше, чем поместилось. Может, они топили сундуки, чтобы взять ещё. Им хватит надолго. Навсегда. Зачем им возвращаться? Зачем им царевич, который сам не захотел уходить? Который сам предстал перед ними его мужем? Илья опустил голову, уткнулся лбом в колени. Холодно, как же холодно и от ветра, и от волн, и от камня страшного и ужасного. Он не заметил, когда начал дрожать. Может, от холода. Может, от страха. Может, оттого, что понял: его не заберут. Никогда. — Дурак, — сказал он себе. — Самый большой дурак во всех землях. Приплыл за золотом, а нашёл… Он не знал, что нашёл. Стыд, унижение, месяцы, которые стояли перед глазами, мерзкие, постыдные. И кольцо на пальце, которое не снималось. Напоминание об этом тёмном венчании. Навсегда. Он поднял голову, посмотрел на терем каменный. Тёмный, острый, колючий, он вздымался над островом, как игла, пронзающая небо. Красивый. Мёртвый. Пустой. Как и его хозяин, что понемногу отпускал сердце царевича. — Я не нужен ему, — сказал он. — Я был игрушкой. Вещью. Подарком, который сам приплыл в руки. А когда подарок узнал тупой секретик, выбросили. Потому что вещь не должна знать имени хозяина. Он заплакал от злости. На себя, на него, на это место, которое стало его тюрьмой, его раем, его адом. Он плакал, уткнувшись в колени, и не заметил, как стемнело. Как вода стала совсем чёрной, как небо — беззвёздным, как терем — силуэтом, который растворялся в темноте. Ночь прошла. Илья не спал. Сидел на причале, смотрел на воду, ждал. Лодок не предвиделось, утром он вернулся в терем. Прошёл по коридорам, мимо залов, где они целовались, мимо галерей, где он сидел на подоконнике, мимо спальни, ходил по терему, заходил в комнаты, которые раньше не замечал. В кладовые, где стояли сундуки с золотом. В мастерские, где пылились инструменты. В башни, откуда открывался вид на бесконечную воду. Везде пусто. Везде тихо. Только вода лизала камни, только ветер гулял по коридорам, только его шаги отдавались эхом. — Я здесь один, — сказал он стенам. — Совсем один. Он зашёл в библиотеку, взял ту книгу, с пустыми страницами да рисунками, сел в кресло. Листал, смотрел на белую бумагу, которая желтела по краям. Слоны, хорошие, красивые слоны. Не бросают друг друга. В семье никто никого никогда не бросит. Значит, не семья он ему. Илья думал о том, что когда-то здесь были слова. Может, его имя. Может, их история, может, что-то про добрых и сильных слонов. Может, правда о них, которую он никогда не узнает. — Зачем ты оставил меня здесь? — спросил он пустоту. — Если хотел, чтобы я ушёл — отпустил бы раньше, когда они стояли, когда в корабле их оставалось место. А если хотел, чтобы остался — вернулся бы. А ты просто исчез. Как будто меня никогда не было. Как будто я ничего не значил. Он закрыл книгу, положил на колени, погладил корешок и посмотрел на кольцо, почувствовал, как внутри, где раньше жила жадность, а потом пустота, теперь разрастается что-то тяжёлое, горькое, безымянное. — Я не нужен ему, — повторил он. — Я никогда не был нужен, только если забавой. Игрушкой, которая надоела. Подарком, который сам пришёл, а когда захотел уйти — его выкинули. Он встал, подошёл к окну. За окном уже тошнотворная чёрная вода, отвратительное серое небо, далёкий берег. Там, за этой водой, его дом. Лодки не приплывут. Послы не вернутся. Царь Роман, наверное, уже оплакал сына, поставил свечу, раздал милостыню. Мать, наверное, перестала плакать. Друзья, наверное, забыли его имя. А он остался здесь. Один. В пустом тереме, среди мёртвого золота всё ещё муж одержимого золотом колдуна. — Я не нужен ему, — сказал Илья в последний раз. — И никому не нужен. Ждал, когда кончится день. Или когда начнётся новый. Или когда он перестанет ждать вообще.