Золото

Колдун сидел в своей тёмной камере, что за столетия назвалась домом Кощея, и смотрел в стену, осознавая ошибку, что свершилась с ним. Илья ушёл из его вечной тяжёлой жизни. Выбрался, выпорхнул, вырвался, как птица из золотой клетки. А теперь сидит на причале, сжавшись в комок, и ждёт лодку, свой путь обратно на свободу. Ждёт, когда его заберут оттуда, где он будет вновь счастлив и проклят одновременно. Пётр знал: никакая магия не вернёт его. Ни вино, что туманит память, ни травы, что спутывают мысли, ни золото, ни ласки, ни даже те любовные стихотворные признания, которые он никогда не умел произносить. Илья проснулся, теперь он видит всё ясно, чётко, без пелены — как острый нож срезал морок. И видит Петра. Не Бессмертного, не хозяина, не дарителя. Злого проклятого колдуна с острова. Того, кто держал его месяцами, поил, дарил, усыплял бдительность, а потом брал. Насильника и жалкого, слабого, одинокого человечишку. Что я такое? Я сам проклял себя, я сам виноват, я сам выбрал это… золото. Он вспомнил тот день, когда Илья приплыл. Смешной, глупый, жадный, с золотыми волосами и пустыми карманами. Смотрел на терем, разинув рот, и верил, что Кощей — это сказка, что золото течёт рекой, а счастье можно купить. Он пришёл за чудом, за приключением, за блеском и роскошью. А получил вот это — долгие месяцы рабства в шёлковых простынях, унизительную, сладкую кабалу, где каждый подарок оставлял след на его теле и памяти. — Если бы я был просто Петром, — сказал Пётр, поднимая глаза к портрету матери, — он бы даже не посмотрел на меня. Никогда. Я знаю. Такие, как он, смотрят на золото, на силу, на чудеса. А не на молчаливого, страшного, одинокого, нищего ворожея с бедного острова в глубине моря-океана. Он встал, прошёлся по комнате, ноги не слушались, будто каждая половица помнила шаги Ильи, когда тот радостно бежал к нему по этому коридору, сжимая в руках новую безделушку. — Ну же, поцелуй меня, я так соскучился, — и Пётр целовал, пряча в этих поцелуях боль, обжигающую губы, стыд и счастье. Он дал ему всё — золото, шёлк, камни, ласки. Всё, что мог дать бессмертный. Всё, что никогда не сможет дать простой бедный человек. Потому что простой человек недостоин такой красоты, такого живого счастья.

***

Когда-то давно, ещё до того, как терем вырос из скалы, до того, как чёрная вода стала чёрной, на этом острове жил человек.

Его звали Петром. Не Кощеем, не Бессмертным, не хозяином. Просто Петром — худым, сутулым, с вечно грязными руками, впалым животом, не знающим плотной еды, болезненным и не по годам старым. Он не славился каким-то чудом, но знали его люди как ворожея. Не из тех, кто вызывает бурю или читает по звёздам. Мелкий, деревенский, каких много по лесам. Травы, коренья да заговоры от лихорадки — вот и всё его колдовство. Жил он тогда в землянке на южном склоне, где солнце хоть иногда светило, собирал сухоцветы, менял на нищенский твёрдый хлеб и иногда, по великим праздникам, позволял себе кусок вонючего сала. Остров тогда не считали мёртвым, на нём росла чахлая, но живая берёзовая роща, водились зайцы, а у западного берега плескалась рыба. Пётр ловил её руками, потому что сетей не имел, и жарил на костре, запивая ключевой ледяной водой. На острове тогда жил мелкий князь, оторвавший зубами себе этот несчастный клочок земли, и жадностью прославился тот князь. Пётр не хотел становиться таким, но внутри что-то просило лучшей доли для такого, как он. Ворожей не знал другой жизни и, наверное, мог бы так дожить до старости — сгорбиться ещё сильнее, ослепнуть от дыма и умереть в своей землянке, никому не нужный. Но однажды ему в руки попал свиток. Купцы, что шли в столицу, наняли его провести их через болота. Заплатили медью, напоили вином, а на прощание сунули в котомку свёрнутую трубку — старый пергамент, который не взяли в уплату, потому что никто не мог его прочесть. Пётр прочёл текст справа налево, будто понимая, что написано в старых закорючках. Там блестели слова о том, как превратить камень в золото. Не обманом, не заклинанием на час, а навсегда. Рецепт даже прост: отдай свою жизнь. Всю, до капли. И тогда та жизнь, которую ты отдал, станет золотом — чистым, червонным, вечным. Тебя не будет, но золото останется. Или можно договориться иначе: отдать не всю жизнь, а её течение. Согласиться, что она больше не движется вперёд, а застывает на месте. И тогда ты станешь бессмертным, а каждое прикосновение к живому начнёт превращать его в золото. Пётр долго сидел над свитком — день, два, неделю. Молился, просил прощения у Бога, у матери, которую похоронил этой зимой, у берёз, которые шумели за окном. А потом согласился. Он не знал, кто стоял за этим договором. Может, сама вечность, чёрная, бездонная, что глядела на него из пергамента. Может, древний заморский дух, который ждал своего часа тысячи лет. А может, он сам выдумал все эти слова, и никакой магии не предвиделось — только его собственное, тоскливое, голодное желание стать кем-то великим. На утро он проснулся другим. Тело стало наконец-то сильным, без боли в спине и дрожи в руках. Вокруг землянки, на месте чахлой травы, лежали золотые монеты — мелкие, но настоящие. А берёзы за окном манили своей чистотой белых веточек, но когда он протянул руку к кисточке, она покрылась тонкой золотой коркой, зазвенела и обломилась. Он понял всё сразу. С этой минуты каждое его прикосновение к живому начнёт убивать и превращать в золото. Он не сможет обнять человека, не сможет погладить кошку, не сможет даже вдохнуть цветок, не превратив его в безжизненный металл. А сам он не умрёт никогда. Пётр плакал ту ночь. Сидел на пороге своей землянки, сжимал золотой прут там, где раньше скромно цвела берёза, и рыдал в пустоту. Но вечность не возвращает долгов. Договор есть договор. С годами он научился обращаться с проклятием. Выстроил терем — каменный, холодный, без единого живого внутри, потому что живое от его прикосновения становилось золотым и хрупким. Выгнал всех, кто жил на острове — рыбаков, монахов, бродяг. Оставил только железных слуг — мёртвых, нечутких, безопасных. А потом через чёрную воду опустил пелену, чтобы никто не мог приплыть случайно и не превратился в золотой сувенир у него на полке. Он стал Бессмертным, великим, страшным. В его тереме хранились целые леса, превращённые в золотые ветки, стаи птиц, застывшие в вечном полёте, и даже люди — те, кто слишком близко подошёл, кто не поверил в сказки, кто пытался украсть. Они стояли в галереях, красивые, блестящие, с открытыми ртами, и никто не знал, сколько в них золота и сколько боли. Пётр не гордился новой своей сытой долей, ибо выжег свой крошечный остров. Он просто жил — день за днём, год за годом, век за веком. Смотрел на чёрную воду, слушал тишину, иногда разговаривал с портретами матери, которую нарисовал по памяти, потому что настоящая давно стала прахом в сырых землях его пепельных долин. — Я хотел выбраться из нищеты, — сказал он однажды, глядя на женщину с добрыми глазами. — Я хотел, чтобы люди уважали меня, чтобы я не голодал, чтобы у меня была крыша над головой, чтобы ко мне относились как к равному. Портрет молчал. Как всегда. А потом приплыл Илья, красивый, как не был красив ни один человек в его жизни, с золотыми волосами, чистое золото, какое он даже собственными руками сотворить не мог. Пётр посмотрел на него и понял: этот не превратится в металл от одного прикосновения, с этим можно разговаривать, трогать и даже целовать. С этого магия не берёт плату, потому что он сам — как золото. Родился таким, потому что царевич, потому что обласкан богами, потому что признан выше всех людей, и никакое колдовство его не возьмёт. Потому колдовство стоило усилить в три раза, чтобы очаровательное, живое, просящееся в руки, жидкое золото стало покорным, стало любимым и стало исключительно его супругом. Тогда он и принял это решение, не думая. Пусть будет с ним. Пусть живёт, смеётся, требует подарки. Пусть боится иногда, но возвращается. Пусть называет его мужем. Он знал, что рано или поздно это кончится. Имя, названное в истерике и злости, разрушит всё. Чары падут, пелена спадёт, и Илья увидит свой старый мир — с деревянными избами, с кислыми яблоками, с людьми, живыми, простыми русскими людьми, которые не превращают любимых в монетки, а живут в скромности и щедрости.

***

Я купил его тело, его желание, его покорность. Он говорил мне «люблю», потому что я поил вином. Он называл меня «супруг», потому что я заставлял его забыть всё остальное. А душу… Души у таких царевичей никогда нет, они жадны и эгоистичны, они помазаны богом и созданы для правления. Он подошёл к окну, посмотрел на причал. Илья сидел на камне — маленький, жалкий, без украшений, без шёлка, без всего. Только кольцо на пальце, которое не снималось. Простое, позолоченное — первый подарок, который он бросил, а потом оставил, сам не зная зачем. Пётр смотрел на золотые волосы, треплемые ветром, на ссутуленные плечи, на голову, опущенную на колени. Ты не можешь быть свободен, ты такой же, как и я. Но даже если я сниму это чёрное и надену простую рубаху. Даже если я брошу всё золото в море. Ты не полюбишь меня без магии. Ты смотрел на меня, когда я дарил заворожённое золото.

Настоящей любви не осталось, только вино, зависимость.

И я не отпущу тебя, даже если ты вернёшься к семье, даже если ты станешь царём. Потому что место твоё только подле меня. Потому что даже сейчас, отказавшись от всего, ты принадлежишь мне. Он поднял руки, посмотрел на них, они дарили золото, гладили тело, сжимали бёдра, вызывали стоны, воспоминания накатили болезненной волной, он сжал их в кулаки, ударил по подлокотникам, зажмурился, пытаясь выдавить из себя тоску, но боль не выдавливалась — она росла, распухала, заполняла всё бессмертное нутро. Он встал, подошёл к стене, где висел портрет матери. Женщина с добрыми, усталыми глазами. Она называла его Петрушей. Она любила его без золота, без силы, без магии. Просто так. Потому что он был её сыном. А потом умерла, и он остался один навсегда. Прости, Илья, но так будет лучше. Ты не уживёшься с людьми после меня, ты не станешь прежним, даже когда отец отдаст тебе всю свою власть. Ты мой, ты принадлежишь этому острову. Он закрыл глаза и представил, как Илья сейчас идёт по берегу прочь. Шаги гулкие, решительные. Не оборачивается туда, где ему временное, но всё же место. И так хотелось верить, что он окажется не прав, что Илья всё такой же, всё ещё живой, краснощёкий, улыбающийся царевич. — Я отпускаю тебя, — сказал он громко, и слова ударились в стены, рассыпались, как осколки. — Иди. Забудь. Будь человеком! Пусть я окажусь неправ, пусть ты сама жизнь! А сам знал, что не забудет. Никогда. Каждую ночь будет просыпаться и тянуться к холодной половине кровати. Каждое утро будет ждать, что вот-вот откроется дверь и войдёт он — золотые волосы, голубые глаза, капризные губы. Скажет: «Ну покажи мне, Петруша, что новое для меня ты принёс». А потом начнётся новый день, полный сладкой лжи и подарков, за которыми следуют такие же сахарные ночи вдвоём. И больше никого. В голове царевича стало, кажется, совсем пусто, не то чтобы мыслей нет, а они какие-то чужие, далёкие, словно он смотрит на них сквозь мутное стекло. Он вспомнил, как впервые прибыл сюда. Как удивлённо смотрел на терем и мечтал о богатстве, о невероятных чудесах, о дружбе с могущественным волшебником. Но прошло время, теперь, когда пелена спала, он видит лицо Петра не сквозь розовый романтический дурман, а в сером, беспощадном свете, он царевич, и роль ему уготовлена иная, без тёплой фантазии и чувств к чему-то такому страшному. Ладья пришла на закате. Чёрная, железная, без паруса, она скользила по воде бесшумно, как тень, как сама смерть. Илья услышал её раньше, чем увидел: тонкий, едва уловимый скрежет металла о камень. Корабль стоял у причала, на палубе сидел гребец — высокий, чёрный, железный, с пустыми глазницами.

Илья смотрел долго. Сначала не верил. Потом понял. Его отпустили. Наконец-то.

Он встал, и ноги подкосились на мокром камне. Пришлось ухватиться за такой же холодный причал, чтобы не упасть. Спина ныла, в груди саднило — там, где месяцами жила любовь, теперь зияла дыра. Он посмотрел на терем. Тёмный, острый, колючий — игла, пронзающая небо, красивый, мёртвый и пустой. Илья не хотел запоминать его таким. Он не хотел запоминать его вообще. — Прощай, — сказал он одними губами. — Ты тоже прощай, муж… Слово обожгло губы, как кислое вино. Он выплюнул его вместе с последним сожалением и шагнул в лодку. Железный гребец не шевельнулся, не спросил, не кивнул. Просто вёсла опустились в воду, и лодка отчалила. Бесшумно, плавно, как сон, который наконец отпускает. Илья сидел на корме, сжимая кольцо. Смотрел, как остров отдаляется. Сначала уплывали камни, потом высокий терем, потом только тень на горизонте, потом ничего. Чёрная вода, серое небо, железная ладья, железный гребец. И кольцо, которое не снималось. — Прощай, — повторил он чёрной воде. Вода не ответила. А в тереме Пётр стоял у окна и смотрел, как ладья тает в серой дымке. Смотрел, как Илья сидит на корме маленький, жалкий, но уже видно — будущий царь. Удастся ли его правление? Но воспоминание переживёт всё, ведь кольцо на пальце блестит. Навсегда. Пётр смотрел, как корабль становится точкой, как точка исчезает, как вода смыкается над тем местом, где только что остановилась его жизнь. Пётр схватился за грудь, за то место, где под рёбрами пульсировало что-то новое, вечный разрыв. Он хотел закричать, но не смог. Только прошептал: — Не могу. Не могу без тебя. Просить будешь вернуться, захочешь. По нужде вернёшься! Илья проснулся, потому что без золота, без магии, без вина он выбрал себя. А Петру не оставил ничего. — Я хотел, чтобы ты остался, — сказал он окну. — Я хотел, чтобы ты выбрал меня. Меня настоящего. Просто меня. Но я не умею быть живым, не могу! Он отошёл от окна, сел на пол, прислонился спиной к холодной стене. В комнате было тихо. Только ветер гулял по коридорам, только вода лизала камни, только сердце билось в груди — живое, больное, ненужное. — Прощай, мой царевич, — закрыл глаза и позволил тишине забрать его. А где-то там, за горизонтом, Илья стоял на носу лодки, сжимал кольцо и чувствовал, как слёзы душат его. Он не оглядывался. Знал, что если оглянется — увидит пустоту или, ещё хуже, — тень, которая стоит на причале и смотрит вслед. И тогда он закричит, прикажет вернуться, упадёт на колени. И снова попадёт в ту же ловушку. — Не оглядывайся, — сказал он себе. — Он — прошлое. А ты — будущее. Царь будущего. И у тебя есть имя. Илья Романович Красное Солнце и правление твое пройдёт в радости и достатке, и никто никогда не будет голодать и никто никогда себя не продаст. Лодка уплывала в пустоту моря-океана, унося его из вечности обратно в смертный мир, где люди умирают, любят по-настоящему и не знают проклятий, которые царевичи, бывает, так легко из обиды и ревности местных колдунов приносят на своих ногах.