Золото

Чёрный корабль медленно нёсся по волнам. Илья сидел на палубе, прижавшись спиной к мачте, и слушал тишину. Железный корпус рассекал воду без единого звука, вёсла молчали, капитан на носу застыл изваянием. Страшное долгое плаванье. Илья сжимал пальцами кольцо, и металл въелся в кожу, стал её частью, и теперь, когда он вертел его, палец ныл без боли, лишь только напоминанием жгло основание. Каким же мерзким дураком он оказался, как же низко он пал. Посрамил отца и мать. Назвался мужем этого слабого и вместе с тем могущественного чудака. Он вспомнил, как впервые увидел его. Высокий, тёмный, с лицом, которое не обещало ничего, кроме вечности. Как смотрел на него, как рассматривал, как трогал, будто вещь. Как Илья стоял, не смея шевельнуться, чувствуя, как страх поднимается из самого нутра, холодный, липкий, парализующий. Красивый, и в то же время страшный, но чужой. Потом перед ним открылись коридоры. Бесконечные, мраморные, с золотыми прожилками, с драконами, которые смотрели пустыми глазами. Он метался, стучал в двери, кричал, требовал. А потом перед ним открылись подарки, и он всё на свете забыл. Илья закрыл глаза, чувствуя, как кольцо жжёт палец. Первая игрушка — золотая, механическая, с рубиновыми глазами. Она двигалась, чихала золотой пыльцой, и он забыл, где находится, забыл страх, забыл всё. Только смотрел, как перебирает лапками, как вертит головой, как смешно виляет хвостом. И улыбался. Впервые. А потом были серьги, ожерелья, кафтаны, камни, которые он ссыпал в сундуки, носил, не снимая, требовал ещё. И ему давали. Всё, что просил. Всё, что хотел. А он хотел всё больше. Илья провёл рукой по лицу. Кожа его оставалась гладкой, чистой, но он чувствовал на ней чужие губы. Везде: и на шее, и на плечах, на груди, на бёдрах. Он помнил каждый укус, каждую ласку, каждый раз, когда его брали. Жёстко или медленно, быстро или тягуче — он помнил всё. Как тело отзывалось, как горело, как летело в пропасть и разбивалось о сладость разрядки. Как после тянулся к губам, ждал поцелуя. Корабль двигался ровно, но мысли Ильи полны качки и шума воспоминаний. Он встал, подошёл к люку в трюм. Тяжёлая железная крышка открылась легко, без скрипа. Илья спустился по лестнице, и его шаги гулко разносились по металлическим стенам. В трюме пусто, только ящики, прикованные цепями к полу. Что-то живое бросилось ему в глаза, зашуршало, перебиралось, скреблось. Илья подошёл ближе, и в тусклом свете, который проникал через щели, увидел их. Крысы. Механические, золотые, с рубиновыми глазами, они чуть светились в темноте, бегали по ящикам, перепрыгивали, скребли лапками, и от их беготни по металлу разносился противный, скрежещущий звук. Не похоже на живых созданий. Такое же горькое, убогое и мёртвое. Илья замер, и сердце его заколотилось где-то в горле. Он знал эту работу. Тонкие золотые лапки, аккуратные зубцы, крошечные отверстия в боках, из которых сочилась тёмная, маслянистая жидкость. Он видел такие раньше. В мастерских Бессмертного, куда его пускали редко, только когда тот сам вёл показывать новые подарки. — Это для порядка, — сказал тогда супруг, закрывая шкатулку с такими же крысами. — Для тех, кто не возвращает мне жизнь, поменянное на золото вовремя. Илья смотрел, как механические твари копошатся в трюме, как перебираются с ящика на ящик, как оставляют за собой тёмные, маслянистые следы. Он понял, конечно, не сразу, сначала его сил хватило просто смотреть. Потом правда пришла тяжёлая, липкая, как та жидкость, что сочилась из золотых боков. Это подарок. Последний подарок его мужа. Чёрный корабль, который приплыл за ним, железный слуга, который не спит, не ест, не говорит. И крысы в трюме. Крысы, которые разнесут чуму, как только корабль коснётся причала его родного царства. Крысы убьют всех, кто выйдет встречать его. Отца, мать, друзей, тех из простых людей, кто помнил его имя, кто ждал, кто надеялся, что блудный глупый царевич вернётся. Илья отступил на шаг, другой. Крысы не обращали на него внимания. Бегали, скребли, перебирались, и их рубиновые глаза светились в темноте, как маленькие злые звёзды. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это сделал? Но он знал, потому что помнил. Помнил, как Пётр смотрел на него, когда послы приплыли, как сжимал пальцы, как белели костяшки, как голос становился тихим, страшным. «Я не отдам тебя». «Ты мой». Он выбежал из трюма, захлопнул крышку, привалился к ней спиной. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, в ушах шумело, а на палубе привычно тихо. Капитан стоял на носу, не двигаясь, вёсла не плескали, ветер не шумел. Только шорох в трюме, только скрежет золотых лапок, только этот противный, маслянистый запах, который просачивался сквозь щели. Болезнь чумы. — Я не позволю, — сказал Илья. — Я не дам им умереть. Не дам. Он посмотрел на берег. Дом! Уже, оказывается, так близко! Ну и сколько времени прошло? Загадка, не терпящая долгих обдумываний, решать нужно здесь и сейчас. Илья увидел очертания причала, церквей, людей, которые, наверное, ждали своих близких. Отец, мать, друзья. Те, кто не забыл, кто надеялся и кого он предал, когда остался так далеко. Те, кому он сейчас приведёт смерть. Царевич подошёл к борту, посмотрел в воду. Чёрная, холодная, бездонная. Если броситься сейчас, корабль уплывёт, крысы не доберутся до берега. А он утонет или исчезнет. Как и положено вещи, которая больше не нужна, как сокровищам, что он выбросил в черную воду. Илья взялся за металлический борт корабля. Металл на ощупь холодный, гладкий и совсем не подходящий такой благодатной дороге домой. Илья сжал его, ощущая, как кольцо на пальце обжигает, напоминая о прошлом. О том, кто смотрел на него зелёными глазами, кто исчез, когда он назвал его имя. О том, что теперь он несёт смерть своим. О том, что выбор у него отняли с самого начала. — Вот так ты со мной, да? — но тело, глупое, слабое, не нашло в себе силы прыгнуть в воду. Испугалось, он просто испугался. Или услышал живой женский крик. Так и стоял царевич, сжимая поручень, и смотрел, как берег приближается. Ветер трепал его золотые волосы, вода лизала борт, почти благодать, только вот крысы скреблись в трюме. А он думал о том, что, может быть, это и есть настоящая плата. Жизнью тех, кого он любил, кого предал, кому сейчас приведёт смерть. Он слабый дурак, слабый царевич. Остановить корабль он просто не мог. Уничтожить крыс — не умел. Предупредить людей — не успевал. Только смотреть, как берег становится ближе, как фигурки на причале становятся больше, как кто-то машет рукой, узнавая его. — Простите, — прошептал он. — Простите меня. Он закрыл глаза, и в темноте перед ним вспыхнуло колдовское лицо. Зелёные глаза, которые смотрели на него столько месяцев вдвоём, и первая боль в них же. Тишина, которая теперь ждала весь свет человеческий. В трюме, на палубе, в его сердце. Тишина, которую он привёз с собой. Тишина, которая убьёт всех жителей, всех милых, добрых жителей его прекрасного царства. Корабль показался, и дети первые заметили его — золотые грани горели на серой воде, как солнце, которого не видели долгие месяцы. Они побежали к причалу, крича, смеясь, толкаясь, и весть полетела по царству быстрее ветра. — Царевич! Царевич вернулся! Сначала прибежали рыбаки, бросив сети. Потом купцы, закрыв лавки. Потом знать — бояре в тяжёлых шубах, боярыни в жемчугах, все бросили дела, все бежали к воде, чтобы увидеть своими глазами. Кто-то плакал, кто-то смеялся, поп крестился и кланялся на восток, где из серой дымки выступал чёрный корпус, увенчанный золотом резьбы. Царь Роман узнал последним. Сидел в думной палате, разбирал старые грамоты, которые никто не читал годами. В дверь ворвался постельничий, без шапки, без спросу, с лицом, мокрым от слёз. — Государь! Там… на пристани… — Да что ж это такое у вас творится! — Не вели казнить! Только вот… Илюша вернулся… — и настолько счастливо проболтался, что и сам расплылся в тёплой улыбке. Как приятно, как хорошо! Жизнь только начинается. Роман не дал договорить. Вскочил, опрокинул стул, бросил перо, которое писало сейчас невесть что, и побежал, как в свои двадцать лет. Бежал по переходам, по лестницам, мимо стражи, шарахающейся, не узнававшей царя в этом уставшем, задыхающемся человеке. Бежал, как бегал в молодости, когда был не царём, а просто славился царевичем. Таким же юным, как и сам Илюшка, у которого только пять лет как появилась жена и ровно столько же почти… разве что на девять месяцев поменьше, маленький сын, которого он носил на плечах, показывая небо. На причале уже не протолкнуться. Народ расступался счастливый и румяный перед царём, кланялся, плакал, но он не видел никого. Только корабль. Чёрный, огромный, с золотой резьбой, и только фигуру на носу. Светлую, тонкую, с волосами, которые горели на солнце ярче парусов всех кораблей в их заводе. Илья стоял на палубе, смотрел на берег, на толпу, на отца, который бежал к причалу, спотыкаясь, роняя шапку, не замечая ничего, хотел улыбнуться, но губы не слушались. В трюме скрежетали крысы. Золотые, с рубиновыми глазами, с маслянистой смертью в боках. Они ждали своего часа. Корабль ткнулся в причал, и Илья спрыгнул на берег раньше, чем успели бросить сходни. Ноги подкосились, но он устоял. Отец схватил его за плечи, сжал, притянул к себе, и Илья почувствовал, как тёплые, мозолистые руки гладят его лицо, волосы, плечи, будто проверяют, настоящий ли, живой ли, здесь ли. — Сынок, — сказал царь голосом сорвавшимся. — Сынок… Илья не помнил, когда плакал в последний раз при отце. Может, в детстве, когда упал с лошади. Может, когда понял, что не брат у него будет, а сестрёнка. Слёзы текли сами, и он их не вытирал. Прижался к отцовской груди. Чувствовал запах кожи и дыма, слышал, как бьётся сердце, и видел, как дрожат руки, обнимающие его спину. — Вернулся, — сказал Илья. — Я вернулся. В толпе закричали, заулюлюкали, засвистели. Кто-то пустил шапку по кругу, кто-то полез на мачту, чтобы повесить флаг, кто-то просто плакал, уткнувшись в плечо соседа. Давно в царстве не зрело такой радости. Давно люди не обнимались на улицах, не целовали незнакомых, не смеялись сквозь слёзы. Давно сокровища не возвращались домой. Мать пробилась сквозь толпу последней. Тонкая, бледная, в тёмном платке, она шла, не видя никого, только сына. Илья шагнул к ней, обнял, почувствовал, как она дрожит, как пальцы впиваются в его плечи, как слёзы капают на ворот. — Илюшенька, — шептала она. — Илюшенька мой… Илья гладил её по спине, по волосам, по плечам и не знал, что сказать. В трюме скрежетали крысы. Он слышал их сквозь шум толпы, сквозь крики радости, сквозь собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Они ждали. Они всегда его ждали. — Пойдём, — сказал отец, обнимая его за плечи. — Пойдём домой. Мать стол накрыла. Всех позвала. Ждали мы тебя, всегда ждали. Илья обернулся поглядеть на корабль. «Не сейчас. Я что-нибудь придумаю». — Идём, сынок, — повторил Роман, и Илья потянулся за его рукой, как маленький. Илья перебирал быстро ногами и думал о том, что скоро, может быть, завтра, может, через неделю, он скажет. Всё скажет. Про корабль, про крыс, про смерть, которую он привёз. Но сейчас, в этот миг, когда мама плакала у него на плече, когда народ кричал «ура», когда отец сжимал его руку так, что трещали кости, он молчал. — Домой, — сказал он. — Я хочу домой. Через площадь, мимо собора, где уже звонили колокола, мимо торговых рядов, где купцы выкатили бочки с мёдом и вином, мимо детей, которые бежали следом, хватая его за руки, за край кафтана, за всё, до чего могли дотянуться. Крысы в трюме скрежетали, но корабль стоял у причала никому не нужный. Илья смотрел на его грозный вид, пока отец не потянул его за руку. — Не смотри, — сказал Роман. — Ты дома. Всё кончилось. Илья кивнул. Не всё, но сейчас, в этот миг, когда колокола звонили, когда народ ликовал, когда мать целовала его в лоб, крестила, плакала, — сейчас можно было верить, что кончилось. Что железная ладья привезла его домой, что крысы — просто мёртвые игрушки — так и не полезут наружу. Он обнял отца, прижался к нему, чувствуя, как пахнет домом. И закрыл глаза. На миг. На один короткий миг, чтобы запомнить. Как пахнет дом. Как звучат голоса. Как тепло, когда ты нужен просто так, потому что ты вернулся. Ладья стояла никому не нужная. Никто не приказал убрать её, не приставил стражу, не заглянул внутрь. Все праздновали на площади, все пили мёд, обнимались, плакали и смеялись. Только к вечеру, когда первые звёзды зажглись над городом, к кораблю подошли тени. Купцы не спрашивали разрешения. Они привыкли брать то, что плохо лежит. А этот корабль лежал крайне плохо. Слишком близко к причалу, слишком богатый, слишком чужой. Послы, что плавали к Бессмертному, шепнули, что трюмы полны золота. Они видели своими глазами, как железные слуги грузили сундуки, как корабль осел под тяжестью драгоценного груза. А теперь этот корабль стоял у их причала, без охраны, без присмотра, и манил. — Там золото, — сказал старший посол. — Я видел. Мешки, сундуки, полные червонцев. Кощей отдал всё, чтобы царевич не плакал по нему… но царевич вернулся. Значит, золото ничьё. Купцы зашептались, заспорили, но спорили недолго. Жадность пересилила страх. Они поднялись на палубу, нашли люк, откинули тяжёлую железную крышку. Внизу темно, сыро, пахло маслом и чем-то сладковатым, приторным, как от цветов, которые слишком долго стоят в воде. — Сундуки, — сказал кто-то, указывая в темноту. — Я их вижу. Они спустились, толкаясь, дыша друг другу в затылок, лезли в трюм, шаря руками, нащупывая холодное железо ящиков, прикованных цепями к полу. И в этот момент крысы проснулись. Они ждали. Жадности. Механические, золотые, с рубиновыми глазами, они сидели в своих гнёздах, перебирая лапками, скребя зубами, чувствуя, как тепло человеческих тел разливается по трюму. Они голодны. Они злы. Они созданы для одного — нести смерть тем, кто откроет люк. Крысы бросились. Не слышно ведь их шагов, только скрежет, только шорох, только визг, который сливался с криками людей. Они впивались в ноги, в руки, в лица, оставляя глубокие, маслянистые раны, из которых тут же начинала сочиться чёрная, густая кровь. Купцы били их, топтали, вырывались, но крыс оказалось слишком много. Они лезли из щелей, из ящиков, из темноты, и их рубиновые глаза горели в полумраке, как маленькие злые звёзды. — Наверх! — закричал старший посол, хватая за шиворот младшего, который уже начал оседать на пол. — Наверх, живо! Они выскочили на палубу, но крысы бежали за ними. По лестнице, по канатам, по бортам — они карабкались, перепрыгивали, падали в воду, плыли к берегу, и никто не мог их остановить. С берега уже сбегались люди, кто-то бил крыс вёслами, кто-то топтал ногами, кто-то просто смотрел, не веря своим глазам. Илья услышал крики, когда сидел за столом рядом с отцом, рядом с матерью, которая всё не могла насмотреться на него. Он вскочил, опрокинув кубок, и бросился к окну. Внизу, у причала, метались люди, горели факелы, кто-то кричал, звал на помощь, а по улицам, по камням, по стенам бежали золотые тени с рубиновыми глазами. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он выбежал из палат, не слушая отца, не слушая мать, которая звала его, плакала, тянула руки. Бежал по лестницам, по переходам, туда, где люди падали, хватаясь за лица, за шеи, за груди, где крысы множились, разбегались, несли смерть. А на причале, у самого борта чёрного корабля, лежал старший посол. Он был ещё жив. Смотрел на Илью, на его золотые волосы, на глаза, которые сверкали в свете факелов, и шевелил губами. — Золото… — прошептал он. — Мы хотели золота… Илья опустился на колени рядом с ним, не зная, что делать, чем помочь. Кровь посла текла чёрной, густой, она мочила камни, впитывалась в землю, и от неё пахло тем же сладковатым, приторным запахом, что и в трюме. Крысы бежали мимо, не трогали его, обходили стороной, но люди падали один за другим, и никто не мог их спасти. — Прости, — сказал Илья. — Простите меня. Я не знал. Я думал, он отпустил. Я думал… Он не договорил. Потому что понял. Никто не отпускает просто так. Никто не дарит корабль с золотыми боками, чтобы вернуть домой того, кого держал месяцами. Каждый подарок Кощея — плата. Каждая ласка — цена. Каждое пожелание — ключ, который открывает не только свободу, но и смерть. Крысы брели хищными рядками по городу. Они медленно несли месть того, кто не умел прощать. Илья стоял на причале, сжимая кольцо, и смотрел, как его город умирает. За его спиной отец кричал, звал лекарей, приказывал закрыть ворота. Мать плакала, прижимая к груди Лизу. А крысы всё бежали и бежали, золотые, быстрые, неубиваемые. — Зачем? — спросил Илья небо. — Зачем ты это сделал? Крысы не торопились. Они высыпали из трюма тонкими, стремительными ручейками, растекаясь по причалу, по улицам, по щелям между домами. Их золотые шкурки мерцали в свете факелов, рубиновые глаза горели злобным, голодным блеском. К утру в городе начались раздоры. Сначала мелкие — сосед поссорился с соседом, купец обвинил купца в обмане, жена заподозрила мужа в измене. К вечеру ссоры переросли в драки, драки — в поножовщину. Стража не успевала разнимать, судьи не успевали судить, люди кричали, плакали, били посуду, жгли чучела, требовали крови. — Это крысы, — шептались старухи на перекрёстках. — Золотые крысы с того корабля. Они разносят порчу. Ссоры, раздоры, болезни, которые тянутся месяцами, не убивают, но и не отпускают. Илья слышал эти разговоры, сидя на крыльце отцовского терема. Он не спал вторые сутки. Смотрел, как город погружается в хаос, как люди, которые ещё вчера обнимали его, плакали от радости, сегодня грызлись за кусок хлеба, за место у колодца, за право сказать первым. Болезни же такие же черные приходили не сразу. У кого-то начинался кашель, у кого-то ломило кости, у кого-то мутнело сознание, и человек бредил, выкрикивая чужие имена, забывая своих, и жизнь здоровых от этого становилась невыносимой. Отец не отходил от него. Сидел рядом, сжимал руку, смотрел на сына, и в глазах его не только радость возвращения, но и страх. Он видел, что происходит. Видел, что это не просто так. Что корабль, привёзший Илью, принёс не только его. — Ты знаешь, — сказал Роман. Не спросил — утвердил. — Знаю, — ответил Илья. — Это он. Кощей. Он отпустил меня, но оставил подарок. Крысы. Они будут сеять болезни, раздоры. Медленно. Годами. Пока наше царство не развалится само. Роман молчал. Сжимал руку сына, смотрел на город, который дымился кострами, где жгли мусор, чтобы отогнать нечисть, где люди кричали, проклинали друг друга, где дети плакали, потому что родители забывали их кормить. — Что делать? — спросил царь. — Не знаю, — ответил Илья. Он смотрел на кольцо. Напоминание. О том, что он навсегда принадлежит тому, кто смотрел на него зелёными глазами. О том, что теперь это царство, его родина, его дом, его люди — плата. За свободу. За имя. За то, что посмел уйти. Крысы бежали по городу. Их на самом деле совсем много, но они не лезли на глаза поутру. Прятались в подвалах, в колодцах, в амбарах, в церковных подпольях. Каждая оставляла за собой след — невидимый, но верный. Ссора, болезнь, подозрение, злоба, зависть. Они не убивали быстро, мучили долго. Как тот, кто их создал. Илья встал, потянулся к отцу, обнял его, чувствуя, как старые, мозолистые руки гладят его спину, как отец шепчет что-то, успокаивает, обещает, что всё наладится, что он найдёт лекарей, знахарей, колдунов, которые выведут эту напасть. — Не найдёшь, — сказал Илья. — Это не простая напасть. Это его месть. А он не прощает. Он отстранился, посмотрел отцу в глаза. Мудрые, усталые, но любящие. Илья знал, что должен сказать правду. Всю правду. — Я принёс это на вас, — сказал он. — Это я виноват. Роман покачал головой. — Нет, сынок. Ты вернулся. Остальное — не твоя вина. Мы справимся. Вместе. Илья хотел верить, только сжал кольцо, чувствуя, как металл жжёт палец, и посмотрел на восток, туда, где за серой водой, на пустом острове, в тереме из мрамора и золота, сидел тот, кто смотрел на всё это. Мать укладывала его каждую ночь. Как в детстве, когда он боялся темноты и требовал, чтобы она сидела рядом, пока не уснёт. Теперь он не боялся. Ни темноты, ни грома, ни одиночества. Но мама приходила, поправляла одеяло, гладила по голове, и Илья позволял. Позволял, потому что знал: ей нужно. Ей нужно касаться его, убеждаться, что он здесь, живой, тёплый, не призрак. Мама не спрашивала о корабле, о крысах, о том, что происходит. Она говорила о другом — о пирогах, о погоде, о том, что соседка родила королевскую двойню, а у купца за углом сгорел амбар. Илья отвечал, кивал, улыбался, но внутри всё ныло. Кольцо на пальце жгло, напоминало. О муже родном и уже таком чужом одновременно. Пальцы мамы такие тёплые, сухие, с выступающими венами. Она гладила его ладонь, и Илья чувствовал, как что-то тяжёлое, давно забытое поднимается из глубины. — Илюша, — сказала она тихо. — Я хочу спросить. Ты не сердись. — Спрашивай, мама. Она помолчала, собираясь с духом. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака, кричал ребёнок. Обычный вечер в городе, который умирал медленно, незаметно, но верно. — Как ты спасся? — спросила она. — Как ты ушёл от него? Неужели… неужели ты убил Кощея? Илья замер. Слово «убил» ударило под дых, перехватило дыхание. Он никогда не думал об этом так. Он назвал имя. Просто имя, которое пришло на губы в поцелуе. Имя, которое он хотел шептать, чтобы быть ближе, чтобы у того, кто держал его, была не только маска Бессмертного, но и своё, тёплое, живое. А потом чары спали. Илья проснулся. Увидел серость, пустоту, стыд. И ушёл. Не убивал. Просто назвал имя. Но разве это не убийство? Разве не разрушил он то, что держало их вместе? Колдовство, которое превратило его во влюблённого дурака? Без этого колдовства не осталось ничего. Ни любви, ни желания, ни той странной, мучительной нежности, которая заставляла его просить «ещё» даже тогда, когда хотелось плакать. Он убил Кощея. Не мечом, не ядом, не заговором. Именем. Тем, которое дала ему мать. Тем, которое он носил в себе полтысячи лет. Тем, которое Илья выдохнул не для того, чтобы убить, а для того, чтобы быть ближе. — Нет, мама, — сказал он. — Я не убивал его. Я узнал его имя. Настоящее, которое ему дали при рождении. И тогда он отпустил меня. Мать смотрела на него долго, вглядываясь в лицо, в глаза, в губы, которые сказали эту ложь. Или правду. Илья сам не знал. Он знал только, что Пётр исчез. Что чары спали. Что он свободен. — Имя, — повторила мать задумчиво. — Просто имя. И он отпустил. А я думала, там битва была, или колдовство, или… — Ничего, мама. Не было битвы. Я просто сказал имя. И всё кончилось. Она кивнула, погладила его по руке, по кольцу, которое не снималось. Коснулась его пальцами, спросила: — А это? Это от него? Илья посмотрел на кольцо. Простое, позолоченное, въевшееся в кожу. — Да, мама. Это от него. — Оставь, — сказала она. — Пусть будет. На память. Илья хотел сказать, что это не просто память, что это оковы, что это напоминание о каждом дне, каждой ночи, каждой ласке, которую он принимал, которой наслаждался, которую стыдился. Но промолчал. Потому что мать смотрела на него с такой надеждой, с такой любовью, что врать оказалось легче, чем говорить правду. — Оставлю, — сказал он. — Пусть будет. Она поцеловала его в лоб, поправила одеяло, пожелала спокойной ночи и вышла. Илья остался один. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за окном шумит город, который умирает. Крысы в подвалах скрежетали, точили зубы, сеяли свои медленные, тягучие болезни. Отец в думной палате спорил с боярами, которые требовали закрыть ворота, сжечь корабль, казнить купцов. Мать в своей опочивальне плакала, уткнувшись в подушку. А Илья лежал и думал о том, что, может быть, он действительно убил Кощея. Не мечом, не ядом, не заговором. Именем. И теперь этот человек в самом деле — мёртв. Или жив, но не для него. Не для Ильи. Потому что без колдовства, которое превратило его во влюблённого дурака, между ними ничего не осталось. Только пустота. Он закрыл глаза и провалился в сон, где не было ни крыс, ни болезней, ни ссор. Только чёрная вода, серое небо и человек в тёмном, который стоял на причале и смотрел, как уплывает корабль. Просто смотрел. Илья хотел крикнуть ему: — Петруша, вернись! — но язык не слушался.