Золото

Прошли недели. Потом месяцы. Царство увядало, как скошенная трава под дождём, который всё не приходил. Крысы в подвалах скрежетали, точили зубы, сеяли свои медленные, тягучие болезни. Люди ссорились из-за пустяков, подозревали друг друга в кражах, изменах, колдовстве. Торговля замерла, потому что никто не хотел ехать в земли, где сосед не доверял соседу. Лавки закрывались, рынки пустели, дети не бегали по улицам — сидели по домам, кашляли, горели в жару. Илья видел это каждый день. Выходил на крыльцо, смотрел на город, который когда-то встретил его цветами и колоколами, и не узнавал его. Первой из близких заболела Лиза — солнце, которое Илья помнил ещё в пелёнках. Она лежала в своей светёлке, тонкая, бледная, с чёрными кругами под глазами, и кашляла — глухо, надрывно, так, что грудь ходила ходуном. Лекари приходили, шептались, разводили руками, давали отвары, которые не помогали. Мать не отходила от постели, гладила лоб, поправляла одеяло, плакала тихо, чтобы не тревожить. Илья сидел у окна, смотрел на сестру и не мог ничего сделать. Кольцо на пальце жгло, напоминало. Он знал, кто виноват. Знал, как остановить. Но не мог, не сейчас, не так. — Мама, — сказала Лиза однажды вечером, когда кашель отпустил и она смогла сформировать отчётливые мысли. — Я хочу на юг. Там тепло, там солнце. Мать посмотрела на Илью с тоскою и надеждой, разрывающими сердце. Она не хотела отпускать дочь, не хотела расставаться, но осознанно, мудро, по-царски понимала: в этом городе, в этом умирающем царстве царевне не выжить. Нужно ехать. Далеко, за море-океан. Туда, где болезни не такие злые, где люди не грызутся за кусок хлеба, где есть солнце. — Я поеду с ней, — сказала мама. — Мы найдём лекарей, знахарей, монастыри. Может, выходим. А ты… ты оставайся, сынок. Ты нужен здесь. Отцу нужен. Царству нужен. Нужен. Вот и вся причина, он не может уехать. Илья хотел возразить, сказать, что он поедет с ними, что он не отпустит их одних. Но мать смотрела так, что слова застряли в горле. Царица знала, что Илья нужен здесь. Что без него царство рассыплется быстрее. Что его присутствие, его имя — единственное, что ещё держит людей. Не любовь, не уважение — привычка. Привычка смотреть на царевича, который вернулся из небытия, и верить, что не всё потеряно. В день отъезда шёл мелкий, нудный дождь. Илья стоял у крыльца, смотрел, как слуги грузят повозки, как мать укутывает Лизу в тёплые шали. Лиза сидела в повозке, худая, бледная, почти неживая. Она мучилась, и в этом мучении виноват лишь он один. Илья. Сестра улыбнулась ему, когда тот подошёл, взял её за руку, сжал. — Ты вернёшься, — сказал он. — Ты поправишься и вернёшься к нам. — Вернусь, — ответила Лиза, скорее его успокоить, чем сама веря в возможное исцеление. Мать обняла его на прощание. Долго, крепко, так, что затрещали кости. Илья чувствовал, как пахнет от неё домом — хлебом, мёдом, молоком, всем тем, по чему, оказывается, он так долго скучал. Но не успел он привыкнуть к ее теплу, как она отстранилась, посмотрела в глаза. — Береги себя, сынок. И отца береги. И народ, самое главное, народ береги. А мы… Мы вернёмся, как только Лиза пойдёт на поправку. Она сказала это, и Илья понял, что они не вернутся. Не потому, что не захотят. Потому что некуда будет возвращаться. Когда Лиза поправится — если поправится — от этого царства останется только имя. Люди разбегутся, поля зарастут бурьяном, города опустеют. Бояре перессорятся, поделят землю, перебьют друг друга. Отец, вечный, усталый, не сможет удержать власть. Илья останется один и не сможет ничем помочь земле своей. Ведь виновен, он целиком и полностью виновен. — Прощай, мама, — сказал он. — Прощай, Лиза. Повозки тронулись. Илья стоял под дождём, смотрел, как они удаляются, как фигуры матери и сестры становятся всё меньше, пока не исчезают за поворотом. Ветер нёс мелкую водяную пыль, смешанную с листьями, уже начавшими желтеть, хотя до осени оставалось ещё далеко. Крысы в подвалах скрежетали, точили зубы, сеяли свои медленные, тягучие болезни. Он вернулся в терем, прошёл в отцовскую палату. Роман сидел у окна, смотрел на пустую улицу, на дождь, на небо, которое стало серым навсегда. Илья сел рядом, взял его за руку. Отец не обернулся, не сказал ни слова. Только сжал пальцы, со всей его усталостью, всей его болью, всей его надеждой. — Они вернутся? — спросил он, уже зная ответ. — Нет, — ответил Илья. — Не вернутся. Роман кивнул. Не спорил, не спрашивал почему, только сидел и смотрел в окно, где дождь смывал последние краски с мира, который когда-то был его царством. Илья вынужденно терпел боль рядом, сжимал его руку, слушал, как бьётся сердце живого, родного, больного человека, и думал о том, что, может быть, это и есть плата. Крысы бежали по деревням. Золотые, быстрые, несли свои медленные, тягучие болезни, и никто не мог их остановить. Ни лекари, ни знахари, ни молитвы. Только один человек, который сидел на пустом острове, смотрел на чёрную воду и ждал. Ждал, когда Илья созреет. Когда его прекрасный муж поймёт, что свобода — это не только уйти, но и нести ответственность. Когда отчаяние прижмёт его к земле, и он не увидит другого выхода, кроме как обратиться к тому, кто всё это устроил. Только вот Илья стоял у окна, смотрел на дождь, на пустую улицу, на серое небо и сжимал кольцо, признак его брака. Брака с существом ревнивым, жестоким и жадным, но всё же с существом человеческой сути своей, прекрасной сути своей. Илья видел в нём человека, пусть и монстрического, но всё же человека… Мужа. — Мне нужно вернуться к тебе? — сказал он пустоте. — Я знаю. Ты ждёшь, когда я сломаюсь. И я соглашусь. Потому что другого выхода не будет. Он сказал это и понял, что не злится. Не боится. Не надеется. Просто знает. Как знал Пётр, сидя на своём острове и глядя на чёрную воду. Они оба знали. И ждали. Каждый своего часа. Но Илья не вернётся. Он только недавно вспомнил вкус яблок, запах мамы, шутки Андрея, весёлый смех Миши. Да, это сложная жизнь, да, он виноват в ней, но и у каждой такой задачки бывает несколько решений. Кощей отпустил его. Сам отпустил и приказал править. Нарёк его будущим царём. Царём чего? Мёртвых земель? Нет. Илья станет царём здоровой земли, добрых людей. Только сначала разберётся с этой напастью. Первые недели без матери Илья метался. Вскакивал затемно, одевался, бежал к причалу, смотрел на чёрную воду, будто ждал, что из тумана вынырнет новый корабль и железный капитан скажет, как всё исправить. Корабль не появлялся. Тогда Илья принимался ходить по домам — заходил в избы, где люди лежали в лихорадке, шевелили посиневшими губами, говорили о невиданных зверях, которые снятся им по ночам. Он помогал переносить больных, подносил воду, менял тряпки на лбах. Бабы плакали, мужики хрипели, дети не плакали вовсе — лежали тихо, с открытыми глазами, и смотрели в потолок, пока кто-нибудь не закрывал им веки. Через месяц Илья понял: руками тут не поможешь. Крыс не выловить, болезнь не унять травами, ссоры не прекратить добрым словом. Отец приказал кликнуть знахарей со всех концов царства. Приехали трое — старик с клюкой, молодуха в чёрном платке и толстый монах с красным носом. Они смотрели на умирающий город, качали головами, брали плату и уезжали. Ничего не изменилось. В отчаянии он вспомнил о друзьях. Мишка сидел в своей мастерской и собирал семена для весенней посадки. Только бы всё взошло. Илья пришёл к нему на третий месяц. — Нужна твоя помощь, — сказал он с порога. Мишка поднял голову. Лицо его потемнело, былого смеха не осталось, глаза запали, но взгляд ещё остался живой — колючий, недоверчивый. — Какая от меня помощь? Я — крестьянин, ты — царевич. Царевичам лекарей надо, а не крестьян полумёртвых. — Лекари не помогают. Может, ты знаешь кого, кто видел этих тварей? Кто охотился на них? Крысы — они железные, их можно сломать, раздавить. Мишка усмехнулся — горько, коротко. — Железные? — он встал, подошёл к сундуку, достал оттуда раздавленную золотую крысу. — Гляди. Вчера у забора поймал. Тяпкой бил, пока не сдохла. Крыса лежала на ладони мёртвая — золотые лапки скрючены, рубиновый глаз вывалился из орбиты. Из брюшка сочилась чёрная маслянистая жидкость. Илья взял её, повертел. Тяжёлая, холодная, неживая — даже дохлая она пугала. — Их тысячи, — сказал Мишка. — Одну раздавишь — из-под земли десять новых вылезут. Они не простые, Илья. Они с того света. — С того или с этого, а мы должны их остановить. — У моего дядьки в лесной деревне есть знахарь. Он камни заговаривает. Может, и на железо найдёт управу. Илья схватил его за плечи, хотел обнять, но Мишка отстранился — не грубо, но твёрдо. — Это не за тебя, — сказал он. — Это за мать мою, что лежит без памяти. Они поехали в лесную деревню на следующий день. Дорога заняла три дня — лошади уставали, приходилось спешиваться, вести их под уздцы. Встречные люди косились, сворачивали с пути, крестились. Царевич их любимый в простой рубахе, без шапки, с заплаканными глазами, едущий за чудом? Да кто ж в такое поверит. Деревня оказалась в низине, у болота. Восемь изб, полусгнивших, с покосившимися крышами. Возле последней, самой маленькой, сидел старик и строгал ложку. Увидел гостей, отложил нож, встал, опираясь на клюку. — Чего надобно? — Ты знахарь? — спросил Илья, слезая с лошади. — Знахарь, — старик прищурился. — А ты царь красный, что ли? — Царевич, сын царя… Это другое. — Ну, здравствуй, царь. — Старик не поклонился. — Чего приехал? Влюбился, да не поддаётся девка? Или князья платы требуют, а ты не знаешь, как платить? Или ты поумнел и пришёл просить лекарство от своей беды? — От беды, — сказал Илья. Старик посмотрел на него долго, будто читал что-то невидимое. Потом кивнул, повернулся к избе. — Ну заходи. Только один. Второй пусть с лошадьми остаётся. Мишка хотел возразить, но Илья положил руку ему на плечо и шагнул за порог, осматривая тёмную комнатушку. На столе лежали камни — гладкие, серые, с нацарапанными знаками. Старик сел на лавку, жестом пригласил Илью напротив. — Рассказывай. Илья рассказал. Всё — как приплыл на остров, как принял подарки, как пил вино, как назвал имя, как уплыл, как привёз смерть. Говорил глухо, сухо, мало, упускал всё то, что могло похоронить его в глазах народа, не глядя в глаза, но не врал. Старик слушал, иногда кряхтел, иногда вздыхал. Когда Илья замолчал, знахарь взял один из камней, повертел в пальцах, положил обратно. — Это не твоя вина, — сказал он. — Моя. — Веришь — значит, твоя. А я так думаю: ты просто заложник своей жадности. А жадность — она от глупости. Глупость лечится годами. Но чтобы вылечить царство, у тебя этих годов нет. — Что делать? — спросил Илья. Старик развёл руками. — Не знаю. Я камни заговариваю от порчи, от сглаза, от глупых бабьих наговоров. А у тебя — вековая магия. Чёрная, древняя. Я перед ней как щенок перед волком. — Так нет никакого способа? — Есть. Но ты не захочешь. Илья насторожился. — Какой? — Вернуться назад. На остров. Уговорить его снять проклятие. Умолять. Падать в ножки колдуну. Обещать всякое, что вы королям обычно обещаете заморским. Унизиться вот настолько, в трезвости самостоятельно опуститься перед ним на колени. Илья встал, чуть не опрокинул табурет. Кольцо на пальце жгло, напоминало — ты его, он твой, вы связаны навсегда. — Не могу, — выдохнул он. — Значит, такая у нас судьба. Гордый царь. — Я не царь! — Илья сам не понял, как это вырвалось. — А если не царь, а так, царевич излишне глуповатый, зачем мучаешь наш народ? Вернулся бы, сказал: «Прости, колдун великий, я был дураком, прости моих людей». Он бы простил. Я таких, как он, проклятых ворожеев, знаю. Одинокие они, как псы бездомные. Рады любому вниманию, особенно от таких царевичей. — Он проклял мою землю! — Он проклял её потому, что ты ушёл. Его единственный… — он чуть покосился на кольцо, всем известно, что царевич холост и жениться не намерен, — единственный друг. Илья вышел от знахаря злой, растерянный, почти плачущий. Мишка сидел на бревне, сжимал в руке хлебный мякиш, но не ел. Посмотрел на Илью, ничего не спросил, только встал и пошёл к лошадям. — Бесполезно, — сказал Илья уже у костра, когда они разложили походную стоянку. — Ничего он не знает. Мишка долго молчал, ворошил палкой угли, потом проговорил: — Дядька говорил, есть ещё на дальнем озере старуха. Она и мёртвых поднимает. — Поедем, — сказал Илья, даже не думая. Ехали ещё неделю. Старуха жила в землянке у самой воды, глухая, почти слепая, но голос — громкий, молодой. Выслушала Илью, усмехнулась беззубым ртом, помотала головой. — Мёртвых поднимаю — да. А живых от проклятия лечить не умею. Ты не болен, царевич. Ты проклят. А проклятие снимается только кровью той, что его наложила. Или доброй волей. — Его волей, — тихо сказал Илья. — Его. Придёшь к нему на коленях, попросишь — может, смилостивится. Сильнее он нас, простых колдунов. Что мы умеем? Так, приворожить да со света свести. — Не могу. Кто он такой, монстр? Человек он такой же! — Тогда гордись, нос задирай да повыше, — старуха зевнула, показав беззубые дёсны. — Пока все не передохнут. Они вернулись в город через две недели. За это время умерло ещё семь человек, двое из них — дети. Илья ходил по улицам, раздавал золото, оставшееся от кощеевых подарков, но люди брали монеты с опаской, крестились, и Илья читал в их глазах одно: ты виноват. Ты всё это принес. И сейчас он ходит среди нас, красивый, вечный, и сыплет проклятым металлом, чтобы мы покупали хлеб, которого нет. — Хочешь, я пойду на тот остров? Скажу ему, что ты раскаиваешься, — предложил последнее Миша, но сердце Ильи сжалось от тоски. — Нет, тебя он погубит. Он никогда тебя не любил. — А меня не нужно любить, царевич. Иди, иначе сам с ним говори. Так больше продолжаться не может. — Не могу. — Илья, тебе все говорят, что ты гордый. — Не гордый. Боюсь, что он попросит меня остаться, а я соглашусь. И тогда вы все умрёте без меня, — Мишка поднимал на него красные, воспалённые глаза. — А мы и так умираем. Без тебя, с тобой — какая разница! — Ты не понимаешь, — давит Илья, разглядывая трещины в полу. — Если я вернусь, он не сделает лучше. Он с самого начала ненавидел всех живых, он всё живое в золото обращал. Он так наказывает всех царей, князей, эмиров да падишахов. Он не спасёт вас, а меня вновь околдует, и это будет бегство. Я нужен тут, я не хочу забывать всё заново, я не хочу умереть в неволе. — А сейчас — не бегство? — Мишка вставал, швырял шапку на пол. — Ты здесь сидишь, книжки читаешь, а люди помирают! Ты бы пошёл и… и попросил у него прощения, он бы простил, если бы ты хоть раз искренне прощения попросил, отец твой никогда ему мало не посылал, и добр он всегда к нам был! Пока ты на голову не свалился! Унизился бы царевич! Стал бы рабом его! Но пока есть хоть крошечный шанс, что народ будет жить, я бы спас, а ты дурак! Никто его не понимал, никто не знал, как тяжело Илье возвращалась память, как больно он вспоминал друзей, их общие шутки и как быстро они потеряли для него всякую ценность. И этот крестьянин тут будет его учить! — Не смей так говорить со мной! Миша ушёл, хлопнув дверью. Илья смотрел на щепки, отлетевшие от косяка, и думал, что, может быть, Мишка прав. Но мысль эта растворилась в нём, в его искреннем ощущении, что он всегда заслуживал лучшей доли. А свобода — это лучшая из возможных долей. Только свобода не спасла его царство.

***

Прошло 60 месяцев. Илья вышел из терема, когда солнце уже начало клониться к горизонту. На его скромном теперь уже дворе царила непривычная, гнетущая, безмолвная тишина, словно весь воздух утратил способность говорить. Колодцы не издавали привычного скрипа, собаки не лаяли, дети не играли в свои шумные игры. Лишь ветер тихонько шелестел сухими листьями, собирая их в кучи, да где-то вдали, за стенами дворца, редкие прохожие, укутавшись в изношенные одежды, брели по пустым улицам, не поднимая глаз на друг друга. Илья замер на крыльце, вдыхая холодный, прозрачный воздух. За пять лет он привык к серому небу, которое не обещало солнца. Привык к пустым глазам людей, которые когда-то бросали ему под ноги цветы. Он раздавал золото, которое привёз с собой, и то, что хранилось в царской казне. Мешки с червонцами ушли на хлеб для голодающих, на лекарства для больных, на подкупы чужих послов, чтобы те не разнесли весть о том, что русское царство гниёт заживо. Отец уже не выходил из палат, старый, согбенный, с трясущимися руками, которые не могли удержать перо. Илья подписывал грамоты за него, выслушивал бояр, которые требовали казней и расправ, и отсылал их ни с чем, потому что казнить было некого, люди умирали сами. Он спустился по ступеням, прошёл по двору мимо пустых конюшен, где лошади стояли вялые, с провалившимися боками. Собака, привязанная к столбу, заскулила, поджала хвост, когда он проходил мимо. Илья хотел погладить её, но она отодвинулась, лязгнула зубами, не кусая, а так — от страха, от непонимания, оттого, что запах, который шёл от царевича, разил совершенно чужой, нечеловеческий. Он вышел за ворота, туда, где раньше шумел торг, где купцы зазывали покупателей, где скоморохи показывали медведей, где девки хохотали, закинув головы, а парни мерились силой, поднимая бочки с мёдом. Теперь на улице совсем пусто. Илья пошёл дальше, к окраине, туда, где стояла изба его лучшего, да и, пожалуй, единственного друга Миши. Они не виделись с того дня, как тогда повздорили, но изба всё же стояла открытой. Внутри оказалось темно, печь не горела, Илья заглянул в дверь — никого. Вышел обратно и увидел его у забора. Мишка сидел на бревне, сжимая в руках какой-то жалкий саженец малинового кустика, и смотрел на Илью. Не так, как раньше, когда при виде царевича лицо его расплывалось в широкой, простоватой улыбке. Сегодня взгляд его изменился, он смотрел на него исподлобья, сжав челюсти, будто видел перед собой настоящего врага. — Здравствуй, Миша, — сказал Илья, делая шаг вперёд. Мишка не ответил. Отодвинулся на бревне подальше, сжал растеньице так, что костяшки побелели. Глаза его бегали по лицу Ильи, по золотым волосам, по серьгам, по кольцу на пальце, и в них читался страх. Настоящий, животный страх, от которого зрачки расширяются, а дыхание перехватывает. — Ты чего? — спросил Илья, останавливаясь. — Это я. Илья. — Знаю, вашество, царевич! — голос Мишки стал совсем хриплым, чужим. — Знаю, кто ты. — Тогда почему… — Илья не договорил. Мишка встал, бросил прутик на землю. Движением резким, нервным, будто он хотел убежать, но ноги не слушались. — Ты принёс это, — сказал он, обводя рукой пустой огородик, заколоченные лавки, серое небо. — Ты приплыл на том корабле и началось. Сначала люди заболели. Потом перессорились. Потом лавки закрылись, но неурожай, Илья! Ничего не растёт уже третий год! А ты ходишь, золото раздаёшь, добрый такой. А я знаю. Все знают. Это ты виноват. Илья хотел возразить, сказать, что это не так, что он не хотел, что он сам жертва. Но слова застряли в горле. Потому что Мишка говорил правду. Он приплыл на том корабле. Он привёз крыс. Он назвал имя, освободился, а расплачиваются другие. — Я не хотел, — выдохнул Илья. — А я знаешь чего хотел? Хотел, чтобы ты не возвращался, — Мишка сплюнул, отвернулся. — Ты был там, у этого… у Кощея. Жрал, пил, веселился. А мы здесь нормально жили, при отце-то твоём всегда нормально жилось. А теперь приехал добрый, богатство раздаёшь. Да кому оно нужно, твоё золото, если завтра помрёшь? Он зашагал прочь, не оглядываясь. Илья смотрел ему вслед и не мог окликнуть, не мог дотронуться. Не смел. Потому что Мишка боялся его. Боялся как чумы, как проклятия, как того, кто принёс смерть в их дом. Илья постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл обратно. Город встречал его тишиной. Пустые окна, заколоченные двери, чёрные провалы ворот. Люди, которые попадались навстречу, отводили глаза, крестились, переходили на другую сторону. Царевич, златокудрый, красивый, в дорогом кафтане, остатками былой роскоши его прошлого, шёл один по пустой улице, и никто не окликал его, не улыбался, не махал рукой. Илья шёл в отцовскую палату, чтобы обсудить завтрашний разъезд бояр, которые требовали новых земель, потому что старые уже не кормили. Думал о налогах, о хлебе, о том, где взять семян для весеннего сева. Но когда увидел отца, сидящего у окна с пустыми глазами, руки на коленях, голова опущена, что-то внутри оборвалось. — Отец, — сказал он, закрывая дверь. — Мне нужно тебе сказать. Роман поднял голову. Глаза его стали совсем мутными, красными, смотреть больно. Это всё без мамы. Столько лет не видеть её, не слышать Лизу. За пять лет он состарился на пятнадцать. Голова поседела, спина согнулась, пальцы тряслись, когда он откладывал перо. — Говори, сынок. Илья сел напротив, сцепил руки, сжал кольцо своё… обручальное. Оно жгло, напоминало. О каждом дне, каждой ночи, каждой ласке, которую он принимал, которой наслаждался, которую стыдился. Впервые он расскажет правду, впервые признается в поступке. Обозначит причину ревности Кощея. — Ты спрашивал, как я жил у Бессмертного. Что он со мной делал. Я не говорил, прости, что молчал. Думал, забуду. Не забыл, — Роман нахмурился, хотел перебить, сказать, что не нужно, что прошлое прошло, что важно настоящее. Но Илья не дал. — Он сделал меня почти своей женой, отец. Не венчался со мной, но кольцо надевал на палец, хотя это я сам взял, глупый, потому что оно было простое, не дорогое, не заметное. Но он брал меня. Каждую ночь. Иногда не раз. Отец закрыл глаза. Руки его сжались в кулаки, побелели костяшки. Он не хотел слушать. Не хотел знать, что его сын, златокудрый, красивый, царевич единственный лежал под мужчиной. И не простым глупым дружинником, а под Кощеем, чародеем, злым колдуном, что грозил каждый раз за неуплату дани наслать на землю такие страшные проклятия. И ведь получалось у него, платил исправно, возвращал каждую курочку, каждого зайца, только вот проклятье всё равно коснулось их земли. — Он дарил мне подарки, — продолжал Илья, не глядя на отца. — Золото, серьги, ожерелья, кафтаны. Я носил их, радовался, требовал ещё. Потому что так я забывал, что я пленник. Что не могу уйти. Что он держит меня не только стенами, но и мной самим. Моей жадностью и гордостью. — Хватит, — голос Романа был глухим, чужим. — Не надо, Илья. Я не хочу знать. — А я хочу, чтобы ты знал, — Илья повысил голос, и в этом крике вырвалось всё, что копилось годами. — Потому что ты смотрел на меня, когда я вернулся. Ты видел серьги, кольца, кафтаны. Ты думал, я украл их, или он отдал, потому что я царевич. Нет, отец. Он отдавал их, потому что я ложился под него. Потому что я называл его своим мужем! И с каждым новым украшением я терял память, рассудок и вообще хоть какую-либо волю. Роман встал, подошёл к окну, повернулся спиной. Плечи его тряслись, но Илья не знал — от плача или от ярости. — Он ревновал меня к прошлому, которого я уже почти не помнил. Запрещал называть имена друзей. Злился, когда я вспоминал Мишку, Андрея. Он кусал меня, оставлял метки, чтобы я помнил, чей я. Он был жестоким, отец. Иногда больно, иногда сладко, но всегда — его воля. Я не смел сказать «нет». Потому что если говорил — он грозил выкинуть все подарки в озеро. А я не мог без подарков. Я привык. Я стал зависим. Я слабый, отец, я слабый. — Замолчи! — Роман обернулся, и лицо его стало совсем страшным — искажённым болью, стыдом, бессилием. — Ты хочешь, чтобы я знал, как моего сына имели? Чтобы я потом смотрел на тебя и видел не наследника, а… а это? — Да, — сказал Илья. — Хочу. Потому что ты должен знать цену тем богатствам, которые присылал Кощей за меня. Мешки золота, которые ты спрятал в подвалах — это плата. За мою свободу, да чёрт с ней, с этой свободой, плата. За то, что я научился раздвигать ноги по первому требованию. Роман схватился за сердце, сел на лавку, закрыл лицо руками. Илья смотрел на него и не жалел. Не мог жалеть, потому что сам не жалел себя. Только кольцо жгло палец, напоминало. О том, кто был одинок. Страшно, бесконечно одинок. И от этого одиночества хватался за любого, кто попадал в его сети. Дарил, ласкал, назвал своим мужем, мучил из ревности, лишь бы не оставаться одному. — Он одинокий, отец, — сказал Илья тише. — Ты не представляешь, насколько. Тысячу лет один. Ни жены, ни детей, ни друзей. Я слабый, но он слабее. Роман поднял взгляд, встретился глазами с сыном. В его взгляде читались страдания, но вместе с ними сквозили недоумение, страх и вина. — Ты жалеешь его? — спросил он. — После всего, что он сделал с тобой, с нашим царством, с людьми — ты его жалеешь? — Нет, — сказал он. — Не жалею. Но я знаю, почему он такой, и моё возвращение не поможет.