Сегодня нам придется умереть

             Дин помнил, как жизнь в Бункере постепенно, через силу, начала втискиваться в подобие нормы. Он всё чаще хватал ключи от Импалы и утаскивал Лейлу на охоту — подальше от удушливых бетонных стен, подальше от тяжелого молчания Кастиэля. Ему нужно было движение, адреналин, свист ветра в ушах — что угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Но стоило им вернуться, как реальность била под дых.       Он раз за разом застукивал их с Сэмом в коридорах. Полумрак, тихий шепот, руки брата на плечах ангела... В эти моменты в голове у Дина начинался настоящий ядерный синтез. Он не мог описать это чувство. Это был какой-то ядовитый коктейль, от которого сводило челюсти. «Какого черта, Сэмми? Какого черта, Кас?»       И что бесило больше всего — Кастиэль, кажется, был единственным, кто заметил, что Дин медленно, но верно идет ко дну. Из всей их семьи только этот чертов бывший ангел, которого Дин старательно вычеркивал из жизни, считывал его состояние по одному лишь напряжению плеч. Даже не Лейла. Она улыбалась и строила планы, но не видела дыру у него в груди. А Кас видел.       Дин помнил тот вечер в гараже. Запах машинного масла, холодное пиво и Кастиэль, который сел рядом, под боком. Совсем близко. Дин тогда чувствовал его тепло, и на мгновение ему захотелось просто замолчать, прислониться к этому плечу и забыть про всё дерьмо мира. Просто продлить момент, где есть только они вдвоем. Но Кас, как назло, решил заговорить. Он мягко и осторожно спросил, что с Дином происходит. И Дин сорвался. Вместо того чтобы признаться, как ему не хватает этого самого «под боком», он выставил колючки. Его защитный механизм сработал на поражение. — Меня просто дико раздражают всякие парочки, которые зажимаются по углам Бункера. Сил нет на это смотреть. Он видел краем глаза, как Кас вздрогнул. Дин тут же возненавидел себя, свой язык и всё это дурацкое пиво. Он же видел, что Кас пришел к нему с миром, а он снова всё изгадил. Кастиэль тогда промолчал. Он просто встал и ушел, оставив Дина в компании бензиновых паров и удушливой тишины. Дин ненавидел себя за это. За то, что раз за разом собственноручно выстраивал стену между ними, в то время как всё его существо кричало об одном: «Просто посиди со мной еще пять минут».       Это утро Дин помнил в мельчайших деталях, как замедленную съемку автокатастрофы. Внутри него тогда что-то окончательно перегорело. Знаешь, как неисправный предохранитель: один неверный разряд — и всё вспыхивает серым пламенем, которое невозможно потушить. Лейла в тот день была особенно шумной. Она будто чувствовала, что Дин ускользает, и пыталась заполнить собой каждую щель в его сознании. Она трещала о побережье, об отдыхе вдвоем, о песке и солнце... Но для Дина её голос превратился в белый шум. Раздражающий фон, который хотелось выключить коротким ударом по приемнику. Потому что всё его внимание, каждый чертов нерв, было приковано к человеку напротив. К Кастиэлю. К Касу, из-за двери которого вчера ночью доносились стоны. Его и Сэма. Дин тогда с рассвета рванул в зал. Ему нужно было выбить эту херню из головы, размазать по матам те образы, которые рисовало его больное воображение. Сэм подвернулся под руку очень вовремя. Дин не жалел брата, вкладывая в каждый удар всю свою необоснованную ярость, и в итоге уложил его подсечкой — подло, не по правилам. Но легче, мать его, не стало. И вот на кухне, Лейла снова что-то тараторила, заглядывая ему в глаза, а взгляд Дина намертво застыл на шее Каса. Прямо над воротником футболки красовалось неоспоримое доказательство их ночных «посиделок» с Сэмом. В груди заворочалось что-то тяжелое и острое. Он пытался убедить себя, что это отвращение. Что его воротит от того, что брат и «друг» вытворяют по углам. Ему хотелось не просто смотреть. Ему хотелось ударить. Стереть этот след с его кожи. — Вообще... — Лейла снова начала ввинчиваться ему в мозг своим щебетанием. — Что у тебя на шее, Кас? — Дин не сдержался. Слова вылетели раньше, чем он успел подумать. На кухне мгновенно все заткнулись. Даже Лейла. И Дин невольно подумал, что без её голоса дышать стало в разы легче. Он буквально затылком чувствовал, как Кас хочет провалиться сквозь землю, видел, как тот дернул воротник, пытаясь скрыть этот багровый след. — Дин, какая разница... — Я не у тебя спрашивал, Сэм, — Дин тогда плевать хотел на мнение брата. Ему нужен был только один ответ. От Кастиэля. Он до боли хотел найти в его глазах подтверждение, что Кас всё еще любит его. Зачем? Он и сам тогда, черт возьми, не знал. Просто хотел владеть этим чувством единолично. Ангел упорно сверлил взглядом чашку с кофе. Дина это бесило до дрожи. Посмотри на меня! Увидь, в какой хаос ты меня превращаешь! — Засос, — наконец сухо бросил Кас, поднимая свои невозможные синие глаза. Дин почувствовал, как желваки ходят ходуном. Ему хотелось орать. Хотелось встряхнуть его и спросить: «Разве ты не меня любишь?!». Он хотел забрать всю волю ангела себе, не понимая, что этот эгоизм убивает Каса окончательно. — Это твоих рук дело? — он посмотрел на Сэма с такой ненавистью, будто тот украл у него фамильное сокровище. Как он смеет прикасаться к тому, что ему не принадлежит? Дин видел, как Кас закатил глаза, явно считая это дешевым цирком. — Дин, это определенно не твое дело, — Кастиэль почти прошипел эти слова. В голосе звенел гнев, который Дин раньше редко слышал. — У тебя сейчас есть дела поважнее. И Кас был чертовски прав. Сейчас, вспоминая это, Дин отчетливо понимал свою запредельную эгоистичность. Обвиняя брата в том, что тот трогает «чужую собственность», Дин забывал одну деталь: Кас ему тоже никогда не принадлежал. Он знатно охренел, когда вспомнил, что Лейла вообще-то всё еще сидит рядом. Пришлось через силу вникать в её планы на поездку, потому что он чувствовал — она начинает что-то замечать. Она всё больше ластилась, всё активнее проявляла заботу, совершая странные, суетливые поступки. Уже позже до Дина дошло: она ревновала. Она ревновала его к Кастиэлю. Звучит как абсурдная шутка, но Лейла видела то, что Дин так старательно прятал от самого себя. Он видел, как Кас облегченно выдохнул, когда Дин переключился на Лейлу, и это бесило еще сильнее. Дин понимал: он ведет себя как последний мудак. Как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, хотя он сам её сломал и выбросил в угол.       Дин помнил, как в тот момент внутри него всё окончательно пошло трещинами. Идея поездки с Лейлой на побережье, все эти разговоры о песке, солнце и «нас двоих» вдруг стали казаться ему не просто скучными — они вызывали тошноту. Он понял, что не хочет с ней никуда ехать. Более того, он поймал себя на пугающей мысли: он вообще не хочет выходить с ней за пределы Бункера. Он помнил, как преградил Касу путь в коридоре. Тело сработало само как на охоте, когда нужно загнать зверя в угол. — Ты теперь за ним по пятам ходишь, да? — Дин сам слышал яд в собственном голосе. — Как верная собачонка. Он видел, как Кас замер. Видел, как в глубине этих синих глаз что-то надломилось, а потом вспыхнуло — то ли ярость, то ли смертельная усталость. Дину на секунду стало страшно от собственной жестокости, но остановиться он уже не мог. Его несло. — Ты сам этого хотел, Дин, — шепот Каса прозвучал как смертный приговор. — Ты хотел, чтобы мы снова были просто друзьями. Чтобы я не лез к тебе со своей любовью. Тебя коробило от одного этого слова... Дин помнил, как его дернуло, словно через него пропустили разряд в пару тысяч вольт. Пальцы, сжимавшие нож, дрогнули. Каждое слово Каса било в цель, срывая с него кожу. — Потому что это Сэм, Кас! Мой брат! — На самом деле Дину в тот момент было глубоко плевать на брата. — Ты решил переспать со всей моей семьей, чтобы мне отомстить? Дину захотелось ударить его. Не из злости даже, а чтобы стереть эту ухмылку, чтобы заставить его снова смотреть на Дина с тем прежним, ангельским обожанием. — Отомстить? — Кас покачал головой. — Дин, ты слишком высокого о себе мнения. Я с Сэмом потому, что он не отвергает меня. Потому что ему не плевать на мои чувства. Эти слова прилетели Дину прямо в солнечное сплетение. Он замолчал, чувствуя себя так, будто его только что выставили на всеобщее обозрение — голого и жалкого. — Проваливай, — наконец выдавил Дин, отступая. Воздуха в легких катастрофически не хватало. — Проваливайте оба в свой Лоуренс. Надеюсь, джинн покажет тебе то, чего ты на самом деле заслуживаешь. Это была ложь. Самая гнилая ложь в его жизни. На самом деле, пока Кас уходил по коридору, Дин впервые за всё время захотел, чтобы тот остался. Ему хотелось броситься вслед, схватить его за плечи, развернуть к себе и выорать правду: что Кастиэль заслуживает только самого лучшего. Что он заслуживает всего мира. И что Дин — последний трус и подонок, потому что не может дать ему это «лучшее», пока сам прячется за спиной Лейлы. Горло словно сдавило невидимой петлей. Он так и остался стоять в холодном коридоре, глядя в спину уходящему другу. Позже он будет ненавидеть себя за это молчание. За то, что позволил гордости и страху победить. За то, что в ту секунду, когда нужно было быть мужчиной, он остался просто напуганным ребенком, который умеет только огрызаться.       Дин помнил, как после того разговора в коридоре его день превратился в сплошное белое пятно. Лейла... боже, Лейла тогда буквально не затыкалась. Она ходила за ним хвостом, пытаясь выбить хоть какой-то вменяемый ответ на вопрос «что, черт возьми, происходит?». А Дин и сам не знал. Его мир сузился до размеров одной комнаты, в которой больше не было его ангела. Он так патологически зациклился на Кастиэле, что реальность вокруг начала расплываться. Каждый звук, каждый шорох в коридоре заставлял его вздрагивать в надежде, что это вернулся он.       Когда Сэм и Кас наконец приехали из Лоуренса, и брат вскользь упомянул, что Кастиэль попал под магию джинна... Дин едва не захлебнулся. Охотник тогда понял, что именно мог видеть Кас в своих галлюцинациях. И от осознания, что в этом фальшивом раю Кастиэль, скорее всего, видел его, Дина, легче не становилось ни на йоту.       Он помнил, как тем же вечером, не выдержав внутреннего давления, решил пойти и всё-таки поговорить с Касом. Сказать... да хоть что-нибудь, лишь бы разрушить этот лед. Но он увидел то, чего видеть был не должен.       Сэм стоял на коленях перед Кастиэлем. Дин замер в дверях, и время для него просто перестало существовать. Он не понимал, почему не ушел в ту же секунду. Почему, вместо того чтобы с позором отвернуться, он продолжал смотреть, впитывая каждую деталь.       Когда Кас поймал его взгляд по телу Дина прошла такая дрожь, что зубы едва не застучали. А потом... потом ангел застонал. Дин почувствовал, как в штанах мгновенно стало тесно и жарко. Позорно, до тошноты возбуждающе. Он сбежал как побитый пес, не разбирая дороги. Всю ночь он просидел в ванной, глядя в одну точку и пытаясь унять дрожь в руках. Боже мой, он, Дин Винчестер, возбудился от мужских стонов. От стонов Кастиэля под его собственным братом. Только сейчас, оглядываясь назад, Дин понимал: чувства к ангелу прорастали в нем годами, как сорняки, которые он старательно подстригал, делая вид, что их нет. Эти голубые глаза Лейлы... черт, он ведь просто искал в них те самые глаза. Отражение небес, которые он сам же и осквернил своим отказом. И этот гребаный жасмин. Дин не знал, осознавал ли это сам Кастиэль, но от него всегда пахло цветами — всеми сразу, каким-то неземным лугом, который не имел ничего общего с дешевым кондиционером для белья. Лейла со своим жасмином была лишь жалкой подделкой.       Всё это пугало его до одури. Чтобы хоть как-то вернуть контроль над разваливающейся жизнью, он в ту же ночь, не дожидаясь рассвета, отрезал Лейле: они никуда не едут. Никакого отдыха. Никакого побережья. Дин помнил её истерику. Помнил, как она металась по комнате, пока наконец в ярости не выплюнула ему в лицо: — Я твоя семья! А они — никто! Это стало последней каплей. Слово «никто» применительно к Сэму и Касу прозвучало как святотатство. Дин так и не сомкнул глаз до утра, вслушиваясь в тишину Бункера и пытаясь понять: в какой именно момент он позволил своей жизни превратиться в этот горящий поезд, несущийся в пропасть?       Следующее утро Дин помнил как сквозь слой мутной воды. Он зашел на кухню, где Лейла уже вовсю заводилась, перекрикивая Джека. Она орала, что этот праздник ей «невсрался», что всё это — глупая затея. Он не спал всю ночь, пытаясь склеить осколки своего сознания, и теперь просто смотрел в пространство. Голоса доносились до него обрывками, как помехи на радио, пока собственные мысли роились в голове жирными мухами. Он помнил, как Кастиэль обернулся к нему. Один взгляд — и Дин снова залип. В этих голубых глазах было столько всего, что охотнику захотелось подойти и встряхнуть его. Спросить: «Неужели Сэм действительно принимает тебя таким, какой ты есть? Неужели я по сравнению с ним — пустое место?» А потом Джек выплюнул Лейле, что она лишь затычка для члена Дина. В этот момент в голове Дина что-то щелкнуло. Знаешь, как последний кусочек пазла, который ты мучительно пытался впихнуть не туда, и вдруг — бам! — он встал на место сам собой. Всё, что крутилось в мыслях последние месяцы, обрело форму. Он видел, как Кас пытался до него достучаться, видел, как Лейла, не дождавшись защиты, в слезах выбежала из кухни. Но Дин молчал. Он не мог заставить себя пойти за ней и пожалеть. Она прокралась ему под кожу как зараза, как зудящая болячка, которую он тер и тер, пока не пошла кровь, но она, блять, всё не выходила. Ему самому до боли в ребрах было нужно это Рождество. Он хотел быть с семьей. С Джеком, с Сэмом... с Касом. Именно в ту секунду он понял, какую бездну времени и моментов он просрал за этот год. И наивно надеялся, что один вечер всё исправит.       Пить он начал еще в обед. Алкоголь не принес облегчения, только развязал язык — он даже в постели умудрился извиниться перед Лейлой. На удивление, она отошла быстро, вцепившись в это извинение как в последний шанс.       Дин помнил, как в зал зашел Кастиэль. С этими его чертовыми глазами, в которых отражались все огни гирлянд. Дин, уже изрядно захмелевший повесил на шею ярко-зеленую мишуру. Зачем? Он просто хотел проверить, как его собственный цвет глаз будет сочетаться с цветом глаз Каса. И Кас был божественно красив. Дин видел, как тот замялся, как его рука дернулась, чтобы снять это нелепое украшение, и сердце охотника тут же ухнуло вниз. Он сник, готовый снова огрызнуться, но Кас вдруг тихо произнес, что обожает зеленый цвет. Тогда Дин был слишком пьян, чтобы вдуматься. Только позже до него, идиота, дойдет, какой именно зеленый имел в виду Кастиэль. Потом начался сущий ад. Он видел, как Сэм обнимал и целовал Каса у елки. Видел, как ангел буквально плавится в его руках, как расслабляется, доверяя брату всё свое существо. Когда Сэм отошел, Дин придвинулся ближе. Он не знал, что хочет сказать, он просто любовался. Кас в свечении рождественских огоньков выглядел так, что у Дина сердце сделало кульбит и застряло где-то в горле. За праздничным столом Лейла поцеловала его. Она будто чувствовала, чем забита его голова, и хотела выбить эту дурь. И Дин сделал то, чего не позволял себе никогда. Он закрыл глаза и представил, что это губы Кастиэля. С таким диким упоением он ответил на поцелуй, что сам едва не сошел с ума от этой подмены. А когда открыл глаза — поймал на себе полный тихой боли взгляд ангела. И стало по-настоящему тошно. А потом они вышли на улицу. Мириады фейерверков взрывались в черном небе, рассыпаясь искрами, и Дину больше всего на свете хотелось, чтобы в этот момент мир исчез. Чтобы остались только он и Кастиэль. Один на один под этим небом.       Дин помнил, как стоял тогда под этими чертовыми фейерверками и чувствовал, как внутри него закипает какое-то ядовитое варево. Ему тогда отчаянно хотелось верить, что всё это — искусственное. Что его внезапная зацикленность на Кастиэле — просто побочный эффект от того признания в Денвере. «Ну конечно, — думал тогда Дин, сжимая в кармане кулаки, — ангел признался в любви, и я теперь, как послушная марионетка, обязан что-то чувствовать в ответ?» Это ощущение навязанного долга душило его. Дин помнил, как злился на Сэма, на Лейлу, на Джека и, больше всех, на самого себя. Он ведь полтора года был «без ума» от Лейлы, строил планы, видел в ней своё спасение... И тут — бац! — и он вдруг начинает понимать, что глаза Каса светятся ярче любого фейерверка? Дин тогда искренне считал это бредом. Галлюцинацией. Сбоем в матрице своего сурового мужского сознания. Стоя на морозе, Дин тогда пытался препарировать собственные чувства. Ревность? Да. Дин помнил этот липкий привкус во рту. Но он тогда так и не смог понять: он ревновал потому, что Кас теперь с Сэмом, или потому, что его собственное эго не могло переварить, как быстро его вычеркнули из списка приоритетов? Злость? О, еще какая. Дин помнил, как проклинал Кастиэля за то, что тот выбил почву у него из-под ног своим признанием. Отвращение? Безусловно. Но Дин тогда с ужасом осознавал, что оно направлено на Лейлу. Его бесило, как она, вместо того чтобы быть его «тихой гаванью», начала буквально выгрызать место рядом с ним. Она ластилась, суетилась, ревновала... Он ведь не давал повода думать, что бросится к Касу сразу после его признания, так чего она так подорвалась? Боль? Твою мать, да. Дин помнил, как эта запутанность сдавливала ему легкие все последние месяцы. Это была не просто грусть, это была непрекращающаяся боль от осознания, что он запутался в собственных трех соснах. Печаль? Да. Дин видел, как на его глазах рассыпается всё, что было ему дорого. Он чувствовал, что теряет друга. Он видел, как теряет Лейлу, и, что самое паршивое, — ему было почти всё равно. Одиночество? Вот это Дин чувствовал сильнее всего. Полное, абсолютное, звенящее одиночество в толпе людей, называющих себя его семьей. Он отверг Кастиэля как испуганный мальчишка, едва тот заговорил о чувствах. Он не смог сберечь их дружбу, он потерял брата в попытках защитить своё помятое эго. Он даже Джека умудрился оттолкнуть своей вечной яростью и срывами, отчего нефилим окончательно переметнулся в лагерь Сэма и Каса. Дин тогда стоял под грохот салютов и понимал — он потерян. Безвозвратно. Он сам воздвиг эти стены, сам залил их бетоном своей гордости, а теперь сидел внутри и удивлялся, почему ему так чертовски холодно. Дин тогда смотрел на искры в небе и втайне надеялся, что этот праздник никогда не закончится, потому что завтрашний день не обещал ему ничего.