Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Просыпаться от того, что у тебя стоит столбом, упираясь в ткань боксёров аж до боли, это... ну, такое себе. Короче, не лучшее начало дня. Особенно когда последние восемнадцать лет жизни ты просыпалась, ощущая совсем другие, более мягкие и не столь назойливые сигналы собственного тела. Я открываю глаза, и мир сперва плывёт в серой, предрассветной мути. Потолок слизеринского, тёмного балдахина. И это... давление. Это проклятое, твёрдое, живое давление внизу живота. Я медленно, будто разбитая, подтягиваюсь, опираясь на локти, и чувствую, как напрягаются мышцы упругого пресса. Каждое движение отдаётся эхом в той самой, срамной части анатомии, которую я всеми силами стараюсь игнорировать. Боже правый. Трусы ужасно давят. Они врезаются в кожу, и этот чёртов... хрен будто налился свинцом и решил проложить себе путь на свободу, невзирая на препятствия. Какого хрена встал этот хрен? Опять? Серьезно? С чувством глубокой, тошнотворной неприязни, будто протягиваю руку, чтобы потрогать мёртвого слизняка, я опускаю ладонь вниз. Пальцы натыкаются на теплую, плотную выпуклость под тонким хлопком. Я замираю, дыхание сбивается. Соберись, Грейнджер. Рационализируй. Это всего лишь часть тела. Сложный орган, состоящий из кавернозных тел, нервных окончаний и сосудов. Всего лишь член. КОТОРЫЙ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, Я НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ВИДЕЛА И НЕ ТРОГАЛА! Особенно в таком... рабочем состоянии. Прикусываю нижнюю, привыкшую к таким издевательствам губу — и, преодолевая волну острого, почти физического стыда, касаюсь. Кончиками пальцев. Аккуратно, как исследую опасный артефакт на уроке. Под тканью чувствуется твёрдая, гладкая головка, пульсирующая от собственного биения сердца. Кожа там кажется тоньше, горячее. От прикосновения по всей длине пробегает едва заметная судорога, и он, гад, словно наливается ещё сильнее, утверждаясь под моими пальцами. Бляяяяя. Я резко отдергиваю руку. Пальцы горят. Всё горит. Падаю обратно на кровать, зарываю лицо в его большие, костистые ладони — и вдавливаю пальцы в глазницы, пытаясь выдавить из себя и этот дерьмовый сон, и это пробуждение, и это нелепое, всепоглощающее отчаяние. Запах его кожи, его постели, его утра — всё это смешивается в голове в один сплошной, невыносимый коктейль чужого. Я не могу. Я просто не могу с ним подружиться. Это как пытаться подружиться с живой, агрессивно настроенной гремучей змеёй в собственных штанах. Невозможно. Не могу принять эту часть его — теперь мою — плоти как нечто само собой разумеющееся. Каждое неловкое движение, каждый случайный взгляд в зеркало на непривычные очертания под штанами — это напоминание. Я — не я. Я — это он. И «он» включает в себя вот эту самую наглую, требовательную, абсолютно неконтролируемую деталь, которая живёт своей собственной, пошлой жизнью, совершенно не считаясь с моими принципами, моим образованием или моим желанием провалиться сквозь землю. Доброе утро, Гермиона Грейнджер. Ты проснулась. А вместе с тобой проснулось и кое-что ещё. И похоже, это «кое-что» совершенно не собирается с тобой считаться. Может, сходить в туалет? Решить проблему по-взрослому, прагматично? Может, тогда оно… уймется? О, чёрт… Новая волна паники, более леденящая. А как? Как это сделать? Я знаю теорию, конечно. Но теория — это сухие строчки в учебнике по биологии. А тут… практика. Можно ли сидя? Или обязательно стоя? А если не попаду? Да я его даже в руки не возьму!!!! Боже, боже, боже… Ну за что мне всё это? Со стоном, больше похожим на рычание, я отдергиваю занавески, сползаю с кровати и шаркаю в сторону уборной. Мне нужно умыться. Облиться холодной водой. Сделать что угодно, лишь бы это... оно успокоилось. Но даже походка выдаёт меня — эта неуклюжая, широко расставленная поступь, к которой тело приспосабливается, чтобы не испытывать дискомфорта. Каждый шаг — унижение. Каждое дуновение воздуха сквозь тонкую ткань — пытка. Я, стараясь не думать о том, что происходит ниже пояса, иду по холодному полу спальни, крадусь, как вор, в пустой, ещё сонный коридор и ныряю в общую уборную. Дверь с громким щелчком запирается за мной. Я припадаю к холодной фарфоровой раковине, упираясь в неё руками, и закрываю глаза. Делаю судорожный, глубокий вдох и такой же медленный, дрожащий выдох. Спокойно. Всё решаемо. Ты самая умная ведьма своего поколения, ты справишься. Открываю глаза. И встречаюсь с отражением в зеркале. Мой предательский и дотошный разум сам собой начинает выделять детали, анализировать, фиксировать. Бледное, с чёткими скулами и острым подбородком лицо. Неприятно красивое. Длинная, аристократичная шея. Широкая, но не грубая грудь, покрытая лёгким слоем мышц. Плоский, с лёгкими тенями кубиков, пресс. Все линии чистые, точёные.. Чёрт. И как такой законченный, самовлюблённый, жестокий придурок может быть заложен в такую… сексуальную оболочку? Это несправедливо. Это нарушает все законы мироздания. Красота должна идти изнутри! А внутри этого — только злоба, страх и пошлые шутки! Ну, сейчас не об этом. Сейчас нужно решить проблему. Которая давит на мочевой пузырь с удвоенной силой. Я отворачиваюсь от зеркала, глотаю комок в горле и, наконец, решаюсь впервые опустить глаза. Прямо. Туда. ТВОЮ Ж МАТЬ. Воздух застревает в лёгких. Я вижу его чёткий, недвусмысленный контур под тонкой тканью боксёров. И ахриневаю от его размера. Нет. Это невозможно. Это какая-то шутка. Эту длинную, огромную, внушительную кувалду я точно не смогу обхватить ладонью. Не смогу даже представить, что с ней делать. Это оружие. Инструмент пытки. Или… нечто совсем иное, о чём моё сознание отказывается думать. От одного только вида по телу бегут мурашки. Не от страха. Что-то тёплое, запретное, липкое поднимается из самого низа живота. Нет, Грейнджер. Только не это. Только не сейчас. Умоляю. Но тело не слушается. Оно живёт по своим, дремучим, животным законам. И кажется, от моего шока, от этого смешанного чувства ужаса и невольного возбуждения, он становится ещё больше, ещё твёрже, ещё неотвратимее, отчётливо выпирая под тканью и словно насмехаясь над всей моей рациональностью, всеми моими принципами и всем тем, кем я была всего сутки назад. Я возбуждаюсь. От вида его члена. В зеркале моё — его — лицо заливается краской стыда, а глаза становятся огромными и тёмными. Это порочный круг. Паника порождает возбуждение, возбуждение усиливает панику. Я застываю в полном ступоре, не в силах пошевелиться, глядя на отражение Драко Малфоя, которое смотрит на меня с немым, животным ужасом и… предвкушением. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Нужно что-то делать. Но что, если каждое прикосновение только приближает меня к краю, за которым уже нет Гермионы Грейнджер, а есть только это тело и его постыдные, властные потребности? — Слушай, друг, — выдыхаю я хриплым шёпотом, обращаясь к отражению ниже пояса. — Давай успокаивайся. Умоляю. Иначе… иначе я найду острый нож в кабинете зельеварения. Клянусь Годриком. Я отрежу тебя и отправлю Малфою по почте в коробке со льдом. И тогда он дергается. Совсем слегка. Чёткий, непроизвольный толчок, от которого резинка трусов натягивается и отскакивает. Я вскакиваю на месте, вжавшись спиной в холодную стену. Господи. Да ты что, живой, что ли? Отдельно от меня? Со своим мнением? Я стою, прижавшись к стене, и смотрю вниз с чувством полнейшего, абсолютного поражения. Война была проиграна, даже не начавшись. Утром. В туалете. Из-за непокорного куска плоти, который, кажется, только что мне подмигнул. Ладно. Хватит. Рациональность должна победить. Нужно что-то делать. Хотя бы попробовать. Начать с малого. Может, сидя... это будет проще психологически. Свести контакт к минимуму. Я делаю ещё один глубокий вдох, поворачиваюсь и направляюсь в кабинку, чувствуя себя капитаном, идущим на верную гибель. Но прежде чем захлопнуть дверь, я ловлю своё отражение в зеркале — бледное, решительное, с твёрдым (но дрожащим) подбородком. А потом, — клянусь себе, — потом я найду Малфоя. И мы серьёзно поговорим. Я требую объяснений. Полных, детальных, с диаграммами, если понадобится. Какого, в конце концов, чёрта происходит у него в трусах по утрам?!