Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я просыпаюсь не от солнечного света, льющегося в гриффиндорские окна (хотя и он, блядь, слишком яркий и навязчивый), и не от девичьего щебета (хотя он уже начинается, как назойливый фон). Нет. Меня выдёргивает из остатков сна что-то другое — присутствие. Тяжёлое, животное, незваное. Над самой головой раздаётся хриплое, нечеловеческое, отрывистое дыхание, и в нос бьёт знакомый, но здесь, в этой розовой дурацкой атмосфере, чужеродный и оттого в тысячу раз более вонючий запах — перья, пыль, дичь и озон дальних перелётов. Я пытаюсь отвернуться, уткнувшись лицом в подушку, но тут же ощущаю резкий, болезненный щипок за мочку уха. — А-аргх! Сука! Резко переворачиваюсь и открываю глаза. Моё сознание прорывается сквозь пелену, и первое, что я вижу, глядя вверх… это она. Моя сова. Моя белая, надменная тварь с глазами-бусинами, которая сейчас восседает на резной дубовой спинке кровати Гермионы Грейнджер, как на своём законном насесте. Она смотрит на меня с тем же высокомерным безразличием, с каким, должно быть, смотрит на мышь. А в её клюве — конверт. Не обычный, а из той самой плотной, сливочного оттенка бумаги, что я использовал только для переписки с отцом. С тёмно-зелёной сургучной печатью, которую я узнаю даже в полусне и в трёх метрах от себя. С проклятием я приподнимаюсь на локте, чувствуя, как сползает одеяло, оголяя ключицу и бугор груди, и выдираю письмо из клюва. Сова, выполнив миссию, бесшумно слетает с кровати и усаживается на комод, продолжая сверлить меня своим сумасшедшим взглядом. Я разворачиваю конверт, не глядя на адрес. И читаю. Всего пару строк, нацарапанные нервным, угловатым почерком, который я узнал бы даже в бреду. «Ты мне нужен. Срочно. Встречаемся в туалетной комнате Плаксы Миртл. Г.Г.» Я сижу, уставившись на эту хуеву записку, и чувствую, как по моей — её — спине начинает медленно, от копчика до затылка, ползти смесь леденящего ужаса и дикого, неприличного возбуждения. Я перечитываю эти три строки дважды. Потом ещё раз. И медленно, очень медленно, на лице расползается широкая, неподдельная ухмылка. Ох, Грейнджер, Грейнджер. «Ты мне нужен. Срочно». Это же чистейшей воды поэзия. После всего вчерашнего — после её бегства, после моего ночного представления тут, в её же постели, после всей этой гребаной каши из ненависти, паники и откровенно животного возбуждения, которое висело между нами гуще тумана над Чёрным озером — она шлёт мне записку. Как последняя первокурсница, назначающая тайное свидание. Место, выбранное с трогательной романтичностью и тонким пониманием атмосферы. Идеально для деловых переговоров по обмену телами или, скажем, для группового изнасилования призраком. Я почти фыркаю от смеха, но сдерживаюсь, окинув взглядом спальню. Ещё темно, но некоторые девчонки начинают ворочаться. Надо валить. Уголки губ снова ползут вверх. «Ты мне нужен». Да, дорогая. Это самое умное, что ты сказала за всю эту долбаную жизнь. Сейчас приду. И мы всё обсудим. Очень, очень подробно. Я скамкываю записку в кулаке, встаю с кровати, игнорируя недовольное уханье совы. Общежитие ещё спит, поэтому лучше бы заткнуться этой пушистой тваре. Я натягиваю на себя первое, что попадает под руку — её же юбку, чужую футболку, — и выскальзываю из спальни, стараясь не думать о том, как это её тело, только что отозвалось на саму возможность этой встречи. Это так по-нашему. Так по-гриффиндорски-отчаянно и по-слизерински-подло одновременно. Коридоры пустынны и холодны. Утро. Идиллическая пора для учебы. А я, Драко Малфой в обличье лучшей ученицы школы, крадусь на свидание с самим собой в затхлый, затопленный туалет, где обитает самая нытиковая привиденьиша на свете. Идеально. Просто, блядь, идеально подводит черту под всем этим цирком. По дороге мозг лихорадочно проигрывает варианты. Она нашла решение? Она хочет меня убить и сбросить тело в канализацию? Или… Или она, как и я, не может вынести этого напряжения? Этого знания, что мы видели друг друга насквозь, в самых потаённых, самых стыдных местах? Дорога до того проклятого туалета на втором этаже похожа на квест выживания. Каждый скрип половицы, каждый отдалённый голос заставляет меня вжиматься в стены. Я чувствую себя не Драко Малфоем, не Гермионой Грейнджер, а каким-то призраком, блуждающим в чужой плоти, одержимым одной маниакальной идеей. Любое движение отзывается непривычной мягкостью и покачиванием в груди, каждое дуновение сквозняка под юбкой заставляет вздрагивать. Блять, никогда не думал, что быть женщиной — это так... отвлекающе. И вот он. Туалет Плаксы Миртл. Место, от которого даже у меня, при всём моём цинизме, всегда сводило желудок. Я толкаю дверь. Холод. Запах сырости, плесени и старой, стоячей воды. Лужи на полу. Разбитые кабинки. И тишина, нарушаемая лишь жалобным капаньем из кранов. — Грейнджер? — окликиваю я шёпотом, и её голос жалобно отзывается эхом от кафельных стен. Из самой дальней, полуразрушенной кабинки слышится шорох. Потом появляется тень. И выхожу… я. Точнее, моё тело. В моей же, идеально отутюженной рубашке. Но походка скованная, лицо — бледное, как мел, а в моих собственных, обычно холодных и насмешливых глазах, читается паника такого накала, что мне становится почти физически плохо. Она держится за косяк, будто боится упасть. Мы стоим и смотрим друг на друга. Две искажённые пародии. Я — в её теле, с растрёпанными волосами и в чужой футболке, одетой на голое тело. Она — в моём, выглядящем так, будто его только что вытащили из петли. — Ну? — наконец выдавливаю я, ломая ледяное молчание. — Я здесь, как и требовалось. Что за пиздец такой срочный, что нужно было встречаться в этом инфекционном отделении? И почему ты вся… — я жестом показываю на неё, — выглядишь так, будто тебя только что вывернуло через все отверстия сразу? Она сглатывает, перекатывая кадык на моей шее. — Малфой, — начинает она моим голосом, и в нём слышится неприкрытая, дрожащая ярость, смешанная с отчаянием. — У нас… то есть, у тебя… то есть, у этого тела… — она тычет пальцем в грудь, — есть серьёзная, утренняя проблема. О которой нам нужно поговорить. Немедленно. Пока я не совершила над ним чего-то необратимого от чистого бешенства и недоумения. Я скрещиваю руки на груди, почувствовав, как под тканью мягко подаются две округлости, — и изображаю на её лице самое невинное, самое высокомерное непонимание, на которое способен. Бровь взлетает вверх, губы складываются в лёгкую гримасу. — В каком смысле? — спрашиваю я её сладким, нарочито медлительным голосом. — Проблемы с пищеварением? Или, — я делаю паузу, наслаждаясь моментом, — не можешь найти трусы после бурной ночи? Я, если честно, не вижу… Она топчется на месте, отводя взгляд. Мои собственные, серые глаза бегают по потолку, по кафелю, куда угодно, только не на меня. Уши горят ярким румянцем. И тут что-то щёлкает у меня в голове. Медленно, с преувеличенной небрежностью, я опускаю взгляд. Пробегаюсь им по своему телу, которое сейчас нелепо топчется передо мной. По широким плечам. По узким бёдрам в идеально сидящих брюках. И останавливаюсь... …там. На вполне определённой, довольно внушительной выпуклости в области ширинки, которая даже сквозь ткань выглядит... красноречиво. Оу. Ах, вот оно что. Я всё понял. И чувствую, как по спине пробегает смешок, который я едва сдерживаю. Не иначе как её маленький, гриффиндорский мирок дал трещину под тяжестью утренней эрекции. Мысль об этом заставляет что-то тёплое и гаденькое ёкнуть у меня внизу живота. Нет, не у меня. У неё. Чёрт возьми, эти гормоны ведут себя как предатели. И теперь мы здесь. В этой затхлой и засратой параше. Идеальное место для того, чтобы обсуждать проблемы с членом. Апофеоз романтики и тайных рандеву, блядь. Я представляю её, сидящую в моём теле, вероятно, в панике шарящую по книжным полкам в поисках «Руководства по эксплуатации мужского тела для чайников» или пытающуюся договориться со своим новым «другом» по-хорошему. Не вышло, зубрилка? Пришлось звать большого, плохого Малфоя на помощь. Я поднимаю на неё взгляд, и на лице расцветает широкая, безумная, абсолютно довольная улыбка. — О-о-о, — протягиваю я с сладкой, ядовитой проникновенностью. — Вот о какой проблеме ты говоришь. Доброе утро и тебе, солнышко. Ну что, познакомились поближе с моим маленьким... э-э-э... другом? Он, я слышал, бывает довольно настойчивым по утрам. Особенно, — я делаю шаг вперёд, заставляя её отступить ближе к раковине, — когда ему что-то, или кто-то, сильно не даёт покоя даже по ночам. В мыслях, например. Она искажает черты моего лица всё больше. Злость наливается так, что она сжимает кулаки. — Что мне с ним делать? — выдавливает сквозь стиснутые зубы, и в этом вопросе столько беспомощности, что это просто прелесть. Я делаю паузу для драматизма, наслаждаясь её жгучим, унизительным ожиданием. Потом пожимаю плечами, будто речь идёт о починке пера. — Пфф. Подрочить, — говорю я просто, как констатирую факт, что трава зелёная, а небо — синее. На моём лице происходит что-то невообразимое. Шок. Неверие. А потом — чистейшая, нефильтрованная ярость. Мои серые глаза вспыхивают. — ЧТО??? — мой вопль в её исполнении эхом отзывается в каменных стенах, и где-то с тоскливым всхлипом проваливается в унитаз сама Плакса Миртл, испугавшись такого тона в своём святилище. Грейнджер смотрит на меня — на своё лицо — с таким выражением, будто я только что предложил ей съесть живого слизняка. — Ты совсем сдурел, Малфой? Я не… я не могу… — она почти шипит. — Ой, только не говори, что не делала этого сразу после того как попала в моё тело, — парирую я, наслаждаясь каждой секундой. — В постели. Когда все уснули. Тихонечко. Рукой. Она стоит, застыв, в ещё большем, если это возможно, ахуе. Её дыхание учащается. Я вижу, как поднимается и опускается моя собственная грудная клетка. Это сюрреалистично и чертовски возбуждающе. — Грейнджер, — произношу я её голосом медленно, смакуя каждый слог, как дорогой огненный виски. — Ты. Дрочила? От понимания того, что я только что сказал, и, что важнее, выдал себя с потрохами, признав, что дрочил в её теле, на её — моём — лице делается гримаса, в которой сливается целая гамма эмоций: ярость, брезгливость и что-то ещё, очень глубоко запрятанное. И она вновь шипит, обнажив мои ровные зубы: — Какая же ты сволочь. — О да, — легко соглашаюсь я, делая ещё шаг вперёд по скользкому полу. — Это ещё мягко сказано. Так что, вернёмся к вопросу? Ты дрочила или нет? Только честно. Тишина в туалете становится звенящей, нарушаемая только вечным плачем Миртл где-то в трубах. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. И в этой тишине висит не просто вопрос. Висит признание. С моей стороны. И ожидание признания — с её. Это битва на новой, самой интимной территории. И я не собираюсь проигрывать. — Это же. Просто. Отвратительно. — Говорит она полушепотом, выделяя каждое слово. — Отвратительно? — я наклоняю голову набок, ощущая, как каштановые пряди падают на плечо. — Это физиология, Грейнджер. Базовая. Примитивная. Как голод или жажда. Только голод этот, — я киваю вниз, в сторону её явной проблемы, — сидит не в желудке. А игнорировать его — всё равно что пытаться не дышать. Только больнее. И куда смешнее со стороны. И тут, в своих глазах, я вижу не просто брезгливость. Я вижу растерянность. Чистейшую, девственную растерянность человека, который столкнулся с явлением, о котором читал в учебниках, но никогда не думал, что будет вынужден им управлять. И судя по этому выражению лица, по этой дрожи в подбородке, по тому, как она говорила об этом, как о чём-то запредельно грязном, до меня наконец доходит. Настоящая ослепительная и шокирующая мысль. Пиздец. Девственница. В прямом и переносном смысле. Идеалистка до мозга костей. Это объясняет так много. И делает ситуацию в тысячу раз пикантнее. У меня перехватывает дыхание. Не от смеха. От изумления. — Как ты держалась, малышка? — вырывается у меня, и в голосе звучит не насмешка, а что-то вроде почтительного ужаса. — Ты же… Ты же даже в своём теле, значит, никогда… Блядь. Ты что, святая? Или просто настолько забила себе голову книгами, что забыла, что внизу тоже есть голова, которая иногда требует внимания? Она краснеет ещё сильнее, заливая цветом моё бледное лицо. Её молчание красноречивее любой тирады. Я смотрю на неё в моем теле и чувствую, как во мне, в этой женской оболочке, которую она так любезно носила, поднимается какая-то странная, тёплая волна. Это не возбуждение. Это… потрясение. И дикое, извращённое любопытство. Я делаю шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь мы стоим близко. Она в моей шкуре. Я — в её. Это сюрреалистичный танец. Прямо ебучий балет. Она замерла, её дыхание становится частым, неровным. Я вижу, как кадык на шее снова задвигался. Вижу панику в глазах. И что-то ещё. Любопытство? Ненависть? Желание вырвать мне глотку? Возможно, всё сразу. — Ладно, — говорю я тише, почти по-дружески. — Я помогу тебе. — Что? — она отпрыгивает на шаг назад, но её пятки глухо стукаются о фарфоровое основание раковины. Идти больше некуда. Западня. Ловушка закрылась. — Иди сюда, — говорю я, и в её голосе звучит не приказ, а больше просьба. Я покажу ей урок. Бесплатно и от всего сердца. Потому что видеть, как моё собственное достоинство страдает от невежества… это ранит мою мужскую гордость. — Малфой, не трогай меня, — её предупреждение звучит слабо, больше как мольба. Смешно. И заводит в два раза больше. — Да ладно тебе, не бойся, — я ухмыляюсь, чувствуя, как адреналин и какая-то тёмная, властная волна удовольствия поднимаются где-то в глубине моего нового естества. — Будет приятно, обещаю. И прежде чем она успевает среагировать, я делаю два быстрых шага. Мои маленькие, но на удивление сильные руки — вцепляются в её — мои — бёдра, резко развернув всё это высокое, мужественное тело к раковине. Это сюрреалистично — чувствовать под ладонями знакомый рельеф собственных мышц, но знать, что внутри — она. Пальцы впиваются в ткань брюк, чувствуя под собой жар и напряжение. Я прижимаюсь к её спине всем весом нового, более лёгкого тела, чувствуя, как под тонкой рубашкой дрожат её лопатки. Дыхание учащается, становится горячим и прерывистым. — Вот так, — шепчу я её же губами почти в ухо самому себе. — Расслабься. Сейчас я покажу тебе, как это работает. Только не дёргайся, а то сделаем больно… мне же. Она упирается моими большими, сильными ладонями — в керамику, пытаясь оттолкнуться. Но её сопротивление уже наполовину театральное. В нём больше шока, чем реальной силы. Я скольжу руками к ремню. Движения молниеносные, отточенные годами чисто мужской мышечной памяти. Пряжка, щелчок, шипение молнии. — Боже, что ты делаешь?! — из неё вырывается сдавленный, панический визг, в котором тонут последние остатки контроля. — Молчи, — шепчу я ей на ухо губами, которые сейчас принадлежат мне. — Стой… — попытка протестовать, но в голосе уже слышатся предательские, сдавленные всхлипы, как будто их душат в горле. От переизбытка ощущений, от шока, от той самой чёртовой физиологии, которая не спрашивает разрешения. Судя по тому, как дрожат её бёдра, упирающиеся в край раковины, я понимаю: ей уже невероятно трудно сдерживаться. Граница между отвращением и любопытством, между ненавистью и тем самым проклятым резонансом тонкая, как лезвие бритвы. И мы оба сейчас балансируем на нём. Миссия по спасению принцессы от её же собственного, нового, очень капризного и непослушного меча. Я не отвечаю, а просто приспускаю брюки, оттягиваю резинку боксеров и скольжу рукой внутрь, а там… О да. Мой собственный, твердый, налитый кровью член, зажатый в тесном пространстве боксёров. Он пульсирует у меня в ладони, горячий и живой. И в тот миг, когда я её пальцами — обхватываю его, я чувствую, как всё тело дрожит от плеч до пят. По спине пробегает судорога от запретной интенсивности ощущений, хлынувших в мозг и она втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Я — от странного, двойного триумфа: я касаюсь себя, но через неё. Управляю своим телом, но через её волю. — Видишь? — выдыхаю я, начиная медленно, почти нежно, двигать рукой. Шёлковая кожа скользит под моими пальцами. — Он тебя слушается. Нужно лишь знать, как с ним обращаться. Она не говорит ни слова. Только коротко, судорожно вдыхает, когда я добавляю темп, растягивая кожу по всей длине, открывая нежную головку. Сначала медленно, изучающе, чувствуя каждой клеточкой её ладони, как кожа натягивается, как пульсирует кровь. Я знаю это тело. Я знаю каждую его реакцию. И сейчас, глядя, как мои её пальцы сжимают мой же член, управляя им из в другом теле, я испытываю головокружительную, извращённую эйфорию. — Расслабься, львёнок, — выдыхаю я, ускоряя движение. — Просто дыши. Почувствуй. Это же твоё тело сейчас. Ты имеешь на это право. Она издает звук, среднее между стоном и рыданием. Её голова повисает над раковиной, роняя белоснежные пряди. Сопротивление уходит, растворяясь в шоке и нарастающем, чужом, но таком сильном удовольствии. Я чувствую это по дрожи в её мышцах, по тому, как она начинает непроизвольно двигать бёдрами, поддаваясь ритму. Я прижимаюсь к своей спине всем её телом, чувствуя, как и у меня между ног становится горячо и влажно. Это замкнутый круг. Её рука на мне. Моё тело в её власти. Её тело, доводящее её до края в её моем же теле. — Вот так, — шепчу я, сжимая чуть сильнее, играя большим пальцем с чувствительной головкой. Её ноги дрожат, она едва стоит. — Почти. Дай этому случиться. Кончи. Его дыхание превращается в серию коротких, рваных всхлипов. Пальцы впиваются в раковину. Она не отвечает словами. Ответом служит внезапный, судорожный толчок её бёдер в мою ладонь, прерывистый, захлёбывающийся стон, который разрывается в тишине туалета. Тело в моих руках бьётся в конвульсии, мышцы живота судорожно сокращаются, а моя ладонь становится мокрой и горячей от выпущенного напряжения. Она обмякает, тяжело дыша, вся весом повиснув на раковине. Тишину нарушает лишь звук её прерывистого дыхания и тихий стон, похожий на рыдание. Я медленно убираю руку, чувствуя, как мои собственные колени слегка подрагивают. Наконец-то, Грейнджер. Наконец-то ты узнала, что это такое.