Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Завтрак в Большом зале начинается не с запаха жареного бекона и свежих круассанов, а с оглушительного, всепроникающего гула — смеси сотен голосов, звона посуды, шарканья ног и этого вечного, слащавого флёра коллективной истерии, которую здесь называют «утренним настроением». И несмотря на то, что я не успел, черт бы побрал вселенскую несправедливость, подрочить как следует после нашего с Грейнджер рандеву в туалете, после того, как она с позором сбежала — а там было явно не до моей дрочки, а больше образовательный экскурс с элементами морального террора с её стороны — я всё равно не могу утихомирить эту ноющую, влажную, наглую пустоту под юбкой. Каждая мышца в этом дурацком женском теле помнит её вздох, каждый стон, сдавленный звук, который вырывался из моих губ, когда я скользил её пальцами по собственному стволу. Это было извращённо, унизительно и чертовски гениально, но сейчас это просто больно — физически, навязчиво больно от желания, которое не нашло выхода. Это как зуд от самой изощрённой порчи — знаешь, что трогать нельзя, знаешь, что это самоуничтожение, но тело требует, требует, требует, намекая, что одним быстрым трюком в тёмном уголке всё можно было бы решить. Но я не зверь. Вроде бы. И всё же, сквозь этот туман похоти и раздражения, я заставляю себя действовать по плану. Я усаживаюсь не абы как, не там, где обычно сидит она — среди этих гриффиндорских гиперактивных обезьян, а с расчётом — так, чтобы линия моего взгляда свободно, будто невзначай, скользила через весь зал и упиралась точно в слизеринский стол. Смотреть на это со стороны — отдельный вид извращения. Видеть своё место во главе, пустующее. Видеть, как Забини, небритый и наглый, развалился на моём стуле, как на троне, и что-то громко вещает Нотту, который кивает с видом философа, попавшего в свинарник. Крэбб и Гойл методично уничтожают горы яиц, словно два плотоядных ледника. Это моя стая. Мои гиены. И я наблюдаю за ними из-за линий фронта, из тела врага, со странным холодком в груди, который не имеет ничего общего с ностальгией. Скорее, с клиническим интересом: «И это, блядь, было моей жизнью?». А потом мой взгляд находит её. Вернее, меня. Точнее, её во мне. Она сидит на чужом месте. Влитая в мою позу — спиной чуть слишком прямой, плечами чуть слишком напряжёнными, — но это выдаёт её с головой. Настоящий Малфой развалился бы с королевской небрежностью. А этот… этот держится, как голограмма, как плохо натянутая на каркас кожа. Она не смотрит в мою сторону. Она уставилась в тарелку, будто в ней зашифрованы все тайны обращения с мужской анатомией. Её пальцы с белыми косточками сжимают вилку так, будто это стилет. Каждый мускул на втянут в струну. И самое смешное… Меня это заводит. Дико, неприлично, до дрожи в коленях. Эта её попытка быть мной, это напряжение, этот стыд, который я буквально чувствую кожей отсюда, с расстояния в ползала. Она сейчас там, в моей шкуре, и, я готов поклясться, до сих пор чувствует след моих пальцев. Она помнит тот хриплый шёпот, тот стыд, тот предательский, чудовищный спазм, который её новое тело вынуждено было испытать. И от одной этой мысли пустота под моей юбкой сжимается сладкой, требовательной судорогой. Блядь. Надо было добить в туалете. Надо было сунуть в себя два пальца и так же, как и она стонать, прижавшись к раковине. Довести до конца, до того самого момента, когда это правильное, зажатое личико исказится в гримасе чистейшего, животного, не её удовольствия. Но нет, пришлось играть в педагога. В благородного спасителя от утренней стоячки. Я позволяю себе улыбнуться. Только уголком губ. Игриво. Потом медленно облизываю кончик пальца, на котором осталось немного масла от тоста. И вся моя вселенная сейчас сужается до двух точек: ноющего, влажного тепла между ног и далёкой, напряжённой фигуры за слизеринским столом. Всё остальное — шум, еда, эти идиотские улыбки вокруг — просто ничто. Фон для главного уравнения: её стыд + моё возбуждение = абсолютному, божественному пиздецу. И уравнение это требует решения. Срочного. Практического. А не этого сидения и жевания тоста. А под столом я наконец позволяю себе чуть сильнее сжать колени, ощущая, как прилив от этого маленького спектакля смывает часть утреннего неудобства, заменяя его другим — тёплым, терпеливым, уверенным в своей победе. Игра только начиналась. И я намерен получать от неё удовольствие. Каждую смущённую дрожь в моём бывшем теле. Каждый её стыдливый взгляд. Каждую ноющую, влажную пустоту в этом новом, которое уже начало мне нравиться куда больше, чем следовало бы. И вот я ловлю её взгляд. Наши глаза встречаются через весь зал. Между нами будто пробегает ток. Не метафорический. Самый что ни на есть физический, жгучий разряд, от которого у меня по спине бегут мурашки, а между ног становится ещё жарче и мокрее. Она вздрагивает и резко отводит глаза, уткнувшись в свою тарелку с такой силой, что, кажется, вот-вот проглотит её вместе с кашей. Я вижу, как алеют её уши, как напрягается челюсть. Я не могу сдержаться. Мои губы расплываются в самой широкой, самой наглой, самой победной ухмылке, которая говорит без слов: Я знаю. Я помню. И тебе это понравилось. Она вскакивает с места так резко, что скамейка скрипит об каменный пол. Звук ненадолго заглушает гул зала. Несколько слизеринцев оборачиваются. Она, не обращая внимания, разворачивается и почти бежит к выходу, спотыкаясь о длинные ноги Пэнси Паркинсон. Ну уж нет, зайка. Так дело не пойдёт. Утром ты сбежала из туалета. Сейчас не сбежишь. Игра началась. Я не бегу. Я делаю вид, что неспешно доедаю, позволяя ей получить фору в пару десятков шагов. Сладкий и резкий адреналин ударяет в голову. И я срываюсь с места. Мои ноги сегодня в удобных балетках — легко несут меня между столами. Я лавирую между ошарашенными первокурсниками, игнорирую вопросительный взгляд Забини и почти вылетаю из Большого зала в прохладный коридор. Я вижу свою спину, мелькающую в толпе у лестницы. Она идёт быстро, почти бежит, не оглядываясь. — Грейнджер! — кричу я ей вдогонку, позабыв о том, что я и есть она. Глупо. Но похуй. Несколько человек оборачиваются, но, видя только одну гриффиндорку (явно в своём теле), пожимают плечами. Она не останавливается. Она сворачивает в боковой коридор, ведущий к пустым классам астрономии. Идеально. Тупик, если не считать выхода на башню. Глупенькая. Я ускоряюсь. Её юбка мешает, грудь трясётся, но я уже начинаю привыкать к этому дурацкому центру тяжести. Влетаю за ней в полумрачный класс. Воздух пахнет пылью и старой древесиной. Глобусы и телескопы покрыты тканями. Она стоит посередине комнаты, спиной ко мне, дыша тяжело и прерывисто. Её — мои — плечи напряжены. — Ну что, — говорю я, запирая дверь лёгким щелчком Алохоморы её же тонкой палочкой. Звук замка кажется в тишине оглушительным. — Побегали? Она медленно оборачивается. Моё лицо. Но на нём — её паника. Её ярость. И что-то, что глубоко спрятано и это сводит меня с ума. — Куда собралась? — спрашиваю я, приглушив голос до шёпота. Моя рука лежит на её груди, чувствуя бешеный стук сердца под рёбрами. — Досматривать сны? Или… дорешивать утренние проблемы? — Я… мне нужно в библиотеку, — бормочет она, отворачиваясь. Но её шея покрыта мурашками, я вижу, нервное движение кадыка на ней. — Враньё, — говорю я просто и опускаю взгляд вниз, на ширинку моих брюк. Там уже намечается знакомый, смущающий её рельеф. — Отстань, Малфой, — рычит она моим же голосом, но он сдавлен, будто ей не хватает воздуха. Я подхожу ближе. Она отходит. Салазар, меня это так заводит. Загоняю её в небольшую нишу с потрескавшейся статуей какого-то забытого волшебника. Пространство между нами — сантиметры. Дышим часто, рвано. Дыхание смешивается. От неё пахнет моим одеколоном, от меня — её потом. — Чего ты хочешь? — выдыхает она, и в её вопросе слышится капитуляция. Не полная. Но первую линию обороны она уже сдала. — Я хочу тебя, — выдыхаю я. Просто. Без предисловий. Говорю её голосом, срывающимся на шёпот, но вкладываю в эти слова весь груз своего собственного, неудовлетворённого, похотливого безумия. Она замирает. Кажется, даже сердце у неё пропускает удар. Её губы беззвучно шевелятся. — Ч… что??? — наконец вырывается хриплый, разорванный звук. Я подаюсь ближе, так, что губы почти касались моих же губ. Говорю тише, но так, чтобы каждое слово впивалось в нутро. — Вернее… хочу научить. Научить тебя всему, что ты так яростно отрицаешь. Что пугает тебя в моём теле. Чего не ты не знаешь в своём. И что заставило тебя сбежать сейчас. Блядь, да. Я хочу этого. Я хочу, чтобы её пальцы, мои пальцы, научились этой простой, животной магии. Хочу видеть, как моё собственное лицо искажается не от отвращения, а от того ослепляющего, бездонного чувства, которое я подарил ей сегодня в туалете. Хочу почувствовать тоже самое. Я хочу не просто её. Я хочу её участия. Её стыдливого, вымученного, но неизбежного подчинения. Хочу быть тем, кто откроет для неё эту дверь. Потому что это — последняя, самая изощрённая форма обладания. Не просто её тело. Её пробуждающуюся, дикую, постыдную чувственность. Я вижу, как в её глазах мечется борьба. Оскорбление. Любопытство. Желание ударить меня. И то, что заставляет её сглотнуть и не оттолкнуть меня немедленно. — Ты… сошёл с ума, — шепчет она, но в её шёпоте уже нет прежней силы. Есть трещина. И в эту трещину я готов залить всё, что у меня есть. — Это безумие. — Самые интересные вещи обычно им и являются, — парирую я, и наконец позволяю себе то, чего хотел с момента нашей встречи взглядами. Я притягиваю её ближе, стирая последние сантиметры между нашим — между её телом и моим телом. И через два слоя одежды я чувствую это. Твёрдое, непокорное свидетельство её утренней «проблемы», которая, кажется, никуда не делась. Напротив. Я смотрю на неё — на себя — и понимаю, что загнал в угол не только её тело. Но и ум. Её гордость. И теперь она должна сделать выбор: сдаться этой абсурдной, похабной реальности или сломаться. А Гермиона Грейнджер, как я уже понял, не ломается. Она адаптируется. Даже если для этого ей придётся принять помощь от меня. Особенно если для этого придётся принять помощь от меня. — Будь умницей, — шепчу я, касаясь своих губ и ловлю ее нервное дыхание. — Будь послушной. Ты же всегда хотела всё знать? Так вот твой шанс. Прямое погружение. Я медленно провожу ладонью вниз по её животу. Мускулы под кожей нервно дёргаются. Моя рука скользит ещё ниже, к пряжке ремня. Она хватает меня за запястье. Её новые длинные, сильные пальцы — впиваются в мою кожу. — Не смей, — выдыхает она. Но в её глазах грязный, дрожащий вызов. — А что, если я… попрошу? — и я ловлю её новый выдох в приоткрытый рот. Я дышу ей. Она дышит мной. Это петля без начала и конца. — Что, если я скажу «пожалуйста»? Что, если я буду очень, очень ласковым? И она ослабляет хватку. Я снова расстегиваю пряжку ремня, подпаливая её неуверенность интимным шепотом в губы. Я веду, а она, моя умная, яростная Грейнджер, лишь дрожит под пальцами, что принадлежали ей, а теперь творят волю над моим телом. — Тебе же понравилось, малышка? — шепчу я, и мои слова плетутся вокруг её языка за приоткрытыми губами. Щелчок. Удар пряжки об пол разбивает тишину громким звуком, где в пространстве уже витают лишь стоны и тяжёлое дыхание. — То, как я делал это… — продолжаю я, расстёгивая пуговицу за пуговицей, обнажая кожу. — Медленно. Змейка молнии шипит. Она дрожит. Я приспускаю брюки. А после прижимаю её к стене, к холодному камню, покрытому пылью веков, и мои изящные руки — скользят по бёдрам, по животу. Моя рука скользит вниз, под боксеры, обходя ребро таза, чтобы наконец коснуться того, что так отчаянно твердеет и жаждет прикосновения, и она издаёт звук — сдавленный, хриплый, совершенно не свойственный мне, — когда мои пальцы смыкаются вокруг, и начинают движение, твёрдое, уверенное, безжалостное в своей нежности. И весь мир сужается до этого темного класса, до стука её сердца в ушах, до шёпота, что я вплетаю в её растрёпанное дыхание. — То, когда ты кончила, — мой ласковый голос пробуждает в нас обоих нестерпимое желание. — Тихо, украдкой, кусая губы, чтобы не закричать. Я двигаю рукой. Медленно. Не как в туалете, где был шок и гнев. Сейчас — с демонстративной, почти нежной наглядностью. Чувствую, как она замирает, вся превращаясь в слух и осязание. Чувствую, как под моей ладонью отзывается её тело, наполняясь кровью, становясь ещё больше, ещё требовательнее. — Малфой… — её голос срывается на полувздохе. — Да? — дразню я, ускоряя движение. — Говори. Скажи, что чувствуешь. Она молчит, стиснув зубы. Но её бёдра сами по себе делают едва заметный, предательский толчок навстречу моей ладони. Её руки вцепляются в складки моей рубашки, сминая ткань. — Видишь? — моё дыхание тоже сбивается. Вид её потерянности в моё лице, её борьбы с собственным телом и просыпающимся в нём желанием возбуждает меня так, что у меня под юбкой всё становится мокрым и пульсирующим. — Ты не можешь это контролировать. Так же, как не можешь контролировать то, что происходит между нами. Давай же, Грейнджер. Просто почувствуй. Это же так… честно. И в этот момент, когда её веки дрожат, а губы приоткрываются для тихого, непроизвольного стона, я понимаю — мы пересекаем очередную черту. Из вражды в нечто невообразимое. Из обмена телами — в обмен ощущениями. И чёрт побери, это грязно, это порочно, и это самое ахуенное, что случалось со мной за все года в этой дурацкой школе. Она мокрая. И я тоже. Внизу, под этой чёртовой юбкой, всё ноет, тянет, пульсирует навязчивой, влажной пустотой, требуя заполнения, требуя действий, и я не могу больше сдерживаться, не могу играть только в учителя, когда сам горю, как первокурсник, впервые нашедший порножурнал. И тогда я беру её другую руку — ту, что беспомощно висит вдоль тела, — и веду её себе под юбку. Это не просто жест. Это нарушение последней границы. Я хочу почувствовать, что бы почувствовала она, если бы это я, в своём теле, коснулся её. Если бы мои пальцы, а вошли в это влажное, сжимающееся тепло. Её ладонь, сначала напряжённая, слегка сопротивляющаяся, под моим нажимом становится послушной, она ложится на кружевную ткань трусиков, и через мгновение её пальцы — мои длинные, изящные пальцы — ощущают пропитавшуюся насквозь влагу, ту самую, что я сам вызвал в этом теле своими мыслями, своими фантазиями, своей неприкрытой, грубой похотью. Я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, звук получается резким, свистящим. Это слишком. И недостаточно. Внизу всё сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел, я трусь о свою же руку, о её пальцы, которые лежат неподвижно, будто парализованные открытием, и одновременно ускоряю движение своей другой руки на её — на моём — члене, чувствуя, как под ладонью кожа натягивается до предела, как каждая прожилка отзывается пульсацией, передающейся по всей длине, от основания до чувствительной головки, смазанной уже её собственной влагой. Дыхание прерывается, становится рваным, общим, нашей общей грудной клеткой, которая вздымается в несинхронном, но одинаково отчаянном ритме. Боже, я не могу больше. И я веду её руку глубже, за ткань, под кружево, туда, где жарко, скользко и пугающе реально. И это — тотальный пиздец. В тот миг, когда её холодные от нервного напряжения пальцы, касаются меня там, скользят по половым губам, уже готовым, уже мокрым до неприличия. И её тело реагирует на её прикосновение так, будто всегда ждало только этого, — мир распадается на осколки чистого, нефильтрованного ощущения. Это не её рука на мне. Это моя рука на ней. И её рука на мне. И мы оба — в ловушке зеркального зала, где каждое прикосновение удваивается, утраивается, возвращается эхом по нервам, которые кричат от перегрузки, смешивая боль, стыд, отвращение и ту самую, запретную, всепоглощающую волну наслаждения, что накрывает с головой, не спрашивая разрешения. И она входит во влагалище. Один палец. Потом два. Медленно, неуверенно, будто исследуя незнакомую, запретную территорию, но входит — в меня, в себя, в этот бесконечный круг нашей перепутанной плоти. И мы оба стонем. Её голос — мой стон — вырывается одновременно, переплетаясь в воздухе, создавая дуэт такого похабного, такого чистого отчаяния и восторга, что стены, кажется, вздрагивают. Она чувствует это снаружи — влажную, тугую жару, которая сжимается вокруг её пальцев, а я чувствую это внутри — вторжение, наполнение, эту странную, невероятную полноту, которую даруют её неумелые, но такие точные движения. И мы двигаемся. Я — в её теле — дрочу себе, сжимая и отпуская, изучая ритм, который заставляет моё — её — тело выгибаться, а она — в моём теле — трахает себя моими же пальцами, и я помогаю ей, насаживаясь на них, направляя её локоть, её запястье, шепча похабные инструкции прямо в губы. — Да, вот так, глубже, почувствуй, как там всё сжимается… Блядство. Это какое-то чертово блядство. Чистое извращение, от которого идет головокружение. Это мучительно. Это сладко до тошноты. Это как дрочить самому себе через зеркало, которое отражает не лицо, а всю суть, все потаённые, грязные желания, вывернутые наизнанку. Мы — замкнутый контур. Мы — вечный двигатель похоти, где её стыд питает мою наглость, а моя наглость раскаляет её стыд до белого каления. И мы падаем в эту бездну вместе, с одинаково перекошенными от наслаждения лицами, чувствуя, как где-то там, на самом дне, начинает сходиться, смыкаться, взрываться что-то общее, чудовищное и прекрасное, что уже не принадлежит ни ей, ни мне, а только этому безумному, хрипящему, мокрому нам. Это невообразимо — эта двойная проникновенность, это знание, что ты одновременно и даёшь, и получаешь, и контролируешь, и полностью теряешь контроль. Наши лбы соприкасаются. Мы дышим в одно горло короткими, прерывистыми рывками. Я смотрю в свои глаза, в которые смотрит она, и вижу в них не ненависть, не злость, а чистое, бездонное потрясение от того, насколько это... правильно. Насколько эта ярость плоти идеально совпала. — Я… я не могу больше… — выдыхает она, и это одновременно и её слова, и мои. — Кончай, — приказываю я, и не знаю, кому — ей или себе. — Кончай со мной. И мы кончаем. Одно за другим, с разницей в секунду, но эта секунда стирается в общей волне спазмов. Ощущения обрушиваются лавиной, яркой, невыносимой, мучительно сладкой. Это слишком. Слишком интенсивно. Слишком интимно. Слишком реально. Я чувствую каждую бороздку на её пальцах, каждое движение внутри, и это смешивается с чувством в моей ладони — с тем, как пульсирует член, как натягивается кожа, как предчувствие разряда копится в его основании. Мы зеркалим друг друга. Мы — петля обратной связи из плоти и стона. Я толкаюсь на её пальцы, она входит в меня глубже, и мы находим какой-то извращённый, идеальный ритм, в котором нет больше Драко и Гермионы, есть только два тела, отчаянно ищущих выхода из этого кошмара через единственные доступные им врата — через взрыв, через потерю контроля, через падение в бездну. Воздух вырывается из наших лёгких синхронными, рыдающими выдохами. Её пальцы внутри меня сгибаются, находит какую-то точку, и по всему моему телу пробегает электрический разряд, заставляя спину выгибаться, а пальцы на члене судорожно сжиматься. Я чувствую, как он дёргается в моей ладони, как волна спазмов прокатывается по его длине. И в тот же миг моё собственное, захваченное её вторжением, тело отзывается ответным цунами — тихим, внутренним, сокрушительным взрывом, который растворяет кости, мышцы, мысли, оставляя только слепую, белую пустоту и отголоски конвульсий, бегущих по внутренней стороне бёдер. Мы падаем. Вернее, она — моё тело — сползает по стене на пол, увлекая меня за собой. Я — в её теле — оказываюсь сверху, на ней, на себе, наши лбы соприкасаются, дыхание, смешанное, горячее, неровное, — единственное, что связывает нас с реальностью. Моя рука всё ещё зажата вокруг члена, её пальцы медленно выскальзывает из меня. Тишина, нарушаемая только хрипом в груди и далёким гулом замка из-за окон. Это было… невыносимо. Это было… всё. И где-то в глубине этого хаоса я понимаю. Пути назад, кажется, уже нет.