Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Найти эту маленькую, юркую гадину в моём огромном, заметном, чертовски привлекательном теле, оказалось задачей не из лёгких. Куда она, блядь, смылась? Спряталась в какой-нибудь щели, как таракан, из-за стыда после того, как пизданулась с метлы на глазах у половины Хогвартса? Господи, я до сих пор не могу это осмыслить. Она. Упала. В моём теле. Я, Драко Малфой, капитан команды Слизерина, эталон стиля и воздушного превосходства, упал с метлы, как пьяный гоблин в день зарплаты. Моя репутация. Моё наследие. Моё непорочное спортивное досье. Всё это сейчас лежит где-то в грязи тренировочного поля, растоптанное её неуклюжими ногами и её гриффиндорским отсутствием грации. И вот я сижу в Большом Зале, в её теле, скребя по дубовому столу её коротко стриженными, дурацкими ногтями, а передо мной сидят эти две тупые, онемевшие рожи — Поттер и Уизли. Они до сих пор в ступоре. В абсолютном, блаженном, идиотском шоке от моего недавнего «признания». Смешно. До слёз. Я смотрю на их перекошенные от беспомощности физиономии и чувствую, как внутри всё разливается гаденькой радостью. От смеха. От власти. От осознания, что я могу такими дешёвыми трюками перевернуть их маленький, уютный мирок. Они думают, что их гениальная подружка сошла с ума от похоть. Они даже представить не могут, насколько всё хуже. Но этот кайф быстро кончается, потому что я представляю, где сейчас бродит моё настоящее тело. И с кем. И что она, эта истеричка с копной волос, может с ним вытворять. И прежде, чем успевает сформироваться новая мысль, я слышу… Далёкий смех. Громкий, развязный, знакомый до боли. Идущих в Большой Зал слизеринцев. Моих. Теодор что-то говорит, и Забини грохочет так, что, кажется, с потолка сыплется пыль. Что-то внутри меня, в глубине её утробной, нудной сущности, сжимается в комок. Инстинкт. Плохой инстинкт. Я медленно, будто против воли, поворачиваю голову. Взгляд скользит по арке входа, цепляется за зелёные мантии, за знакомые позы… И я перестаю дышать. Воздух застревает где-то в районе её узких, дрянных гланд. Мир сужается до одной точки. До него. Моё тело. Оно идёт. Но это… это не оно. Что. Блять. С. Моими. Волосами. Мои прекрасные, платиновые, ухоженные волосы, которые я берегу пуще зеницы ока… Они… они выстрижены клочьями. Это не просто стрижка. Это побоище. Акт вандализма, достойный порно-актеров. Рваные, торчащие клочья. Форма, напоминающая помесь ёжа и психически нездорового пуделя. Я издаю звук. Не её голосом. Не своим. Какой-то хриплый, животный выдох, полный чистого, нефильтрованного ужаса. Она слегка оборачивается и я вижу серебренное кольцо в моей мочке уха, поблескивающее при свете факелов. Пиздец. Я сижу, парализованный. Рука сама тянется к моей — её — шевелюре, к гладким, длинным волосам Грейнджер. Нет, блядь, не может быть. Но эта мысль ползет, как гадюка: она сделала то, на что у меня никогда не хватило бы духа. Она взяла и изувечила святыню. Мою святыню. И теперь этот парень с моим лицом и пирсингом в ухе — это я. Для всего Хогвартса. Для моих друзей. Для моих врагов. Это я теперь хожу с рваной стрижкой и серьгой. Это я выгляжу как бунтарь из маггловского подвала. Я медленно опускаю лицо в ладони. Они пахнут мылом и чернилами. А из-за стола слизеринцев доносится новый взрыв хохота. Кто-то кричит: «Эй, Малфой, а серьгу-то золотую вставишь? Мы всем факультетом скинемся!» Всё. Просто пиздец. Полный, окончательный, бесповоротный. И где-то там, под грудой этого кошмара, тихонько, как самая подлая из мыслей, шевелится ещё одна: а ведь... это чертовски горячо смотрится. Нагло. По-хамски. По-своему... мощно. И я ненавижу её за это. И ненавижу себя за эту мысль. И ненавижу этот мир, где мое собственное тело ходит и смотрит на меня с вызовом из-под рваных, белых, моих же волос. Я медленно встаю. Моё — её — сердце колотится где-то в горле. Я чувствую, как бледнею. Но это не просто ярость. Это нечто большее. Шок от увиденной метаморфозы. Я… Я выгляжу брутальнее. Грубее. Опаснее. Эти рваные волосы открывают скулы, делают взгляд глубже, а пирсинг добавляет той самой уличной дерзости, против которой я всегда так яростно бунтовал, считая её уделом плебеев. Но сейчас, глядя на это отражение своей сущности, изуродованное и переосмысленное её руками, я ловлю себя на мысли… Я выгляжу пафоснее. Не в моём, вычурном смысле. А в каком-то новом, диком. Как будто с меня содрали глянцевую, дорогую оболочку и обнажили стальной, неотёсанный стержень, который всегда был внутри. Но. Я не разрешал ей этого. Я не давал права калечить моё имущество, мою внешность, себя. И от этого по спине бегут мурашки — не только от ярости, но и от какого-то тёмного, щекочущего возбуждения. Она посмела. Я вскакиваю так резко, что скамья скрипит. Поттер что-то лепечет мне вслед, но его слова — просто белый шум. Я иду через зал, не замечая никого, мои глаза — её глаза — прикованы к тому, кто крадёт мою походку, моё лицо, мою жизнь и теперь ещё и мой образ. Я настигаю её у слизеринского стола, хватаю за плечо и с силой разворачиваю к себе. Наши взгляды сталкиваются. Мои серые глаза смотрят на меня из моего же лица. Я стою так близко, что могу разглядеть каждый неровный срез на своих когда-то безупречных волосах. Чувствую, как во мне — всё холодеет. Ярость не бушует. Она закипает, как вода в чайнике. Становится тяжёлой, чёрной, леденящей массой где-то в глубине желудка. — Что ты наделала? — выдыхаю я её голосом, который звучит шипением змеи. Она смотрит на меня, и её губы растягиваются в ухмылке, которую я никогда на своём лице не видел. — Наказание, — коротко бросает она моим низким тембром. — За утреннюю… эрекцию. За чёртовый квиддич. И за общую душевую. Я смотрю на это новое, чужое, но безумно притягательное отражение себя. На этого дикаря с моим лицом и не могу ни сказать то, что крутится на языке. — Грейнджер, — говорю я её голосом, тихо, ровно, почти ласково. Смертельно опасно. — Милая. Безумная. Глупая, глупая девочка. Я поднимаю её маленькую, изящную руку и медленно, почти нежно, провожу кончиками пальцев по своим изуродованным волосам. По сережке в ухе. Она замирает, не дыша. — Ты знаешь, что ты только что сделала? — шепчу я, едва касаясь её уха. — Ты объявила войну. — Слегка усмехаюсь оттого, какой план удара сделаю я. — Думала, что падение с метлы — это позор? Что вставший член — это унижение? Я отступаю на шаг, смотрю ей прямо в глаза. — Это были цветочки, малышка. Сейчас я покажу тебе, что такое настоящий, тотальный пиздец. Ты испортила мою внешность? Я испорчу тебе всё. И даже кристально чистое гриффиндорское досье. Я буду играть в твоём теле, как на расстроенном пианино, и вытворять такие вещи, от которых твоя стрижка покажется милым детским утренником. Я вижу, как в её — в моих — глазах мелькает страх. Настоящий, глубокий. Но там же есть и вызов. И это… заводит. Безумно. — Начинается самое интересное, — улыбаюсь я её улыбкой, полной обещаний ада. — Готовься, Грейнджер. Потому что твоя жизнь, в твоём же теле, вот-вот превратится в самую похабную, самую смешную и самую унизительную сказку, которую только знал этот замок. Я разворачиваюсь и ухожу, оставляя её стоять перед с моим бунтовым отражением. У меня в голове уже созревает план. В подробностях. Со всеми пикантными деталями. Игра, малышка, только начинается. И на кону теперь не просто тела.