Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я хожу по этой дурацкой, тесной, огненно-красной комнате Гриффиндорской башни туда-сюда, как загнанная дура, и каждый мой шаг отдаётся в висках пульсирующим эхом одной и той же, навязчивой, панической мысли: «Боже, что натворила эта чёртова засранка?» Воздух здесь густой от запаха дешёвого патриотизма, пыли и её шампуня, а в голове — карусель из образов: рваные волосы, серьга в ухе. Останавливаюсь перед её зеркалом, хватаюсь за края тумбы, и мои тонкие, изящные пальцы — белеют от напряжения. Я смотрю в отражение её глаз, но вижу только пропасть, в которую качусь с головокружительной скоростью. Что сделает отец? Не с ней. Со мной. Вернее, с тем, во что она превратила его сына, его единственного наследника, живой символ чистоты крови и безупречного внешнего вида. Он увидит вызов. Видимый, осязаемый, наглый вызов всему, что значит быть Малфоем: безупречности, контролю, чистоте крови и безукоризненности внешнего вида. Проколотое ухо? Рваные волосы? Это не просто стыд. Это ересь. Или, что в тысячу раз хуже, — он решит, что его сын — пидор. Не просто бунтарь, а именно это. Потому что какие ещё причины могут быть у молодого волшебника из древнейшего рода, чтобы так изгадить свою внешность, если не скрытый позор, не желание выделиться среди определённой публики, не внутренняя гниль? Меня передергивает от воображаемой сцены: его ледяные глаза, сужающиеся до щелочек, тонкие губы, складывающиеся в беззвучную строчку осуждения. «Что. Это.» — не вопрос, а мой пиздец. И что я — она — сможет ответить? «Извини, пап, это не я, это вселенский бардак, мы поменялись телами с грязнокровкой, а она, понимаешь, немного похулиганила»? Он сочтет это за бред сумасшедшего. От одной этой мысли меня охватывает такой леденящий, животный ужас, что подкашиваются ноги. Я опускаюсь на её кровать, на это дурацкое, цветастое покрывало, и хватаюсь руками за голову — за её мягкие, густые волосы, которые теперь мои. Она рискнула всем. Моей репутацией. Моим положением. Моими, блядь, отношениями с отцом. Из-за чего? Из-за детской мести? Из-за того, что её, такую правильную, смутила естественная реакция мужского тела в душевой? Мне хочется кричать. Рвать на себе эту одежду, эту кожу, это всё. Но я не могу. Я заперт. В этой клетке из плоти и костей, в этой роли, которую невозможно играть дальше. — Сука, — выдыхаю я её голосом, и звук получается хриплым, сдавленным. — Сука, сука, сука! Я медленно выдыхаю, разжимая побелевшие пальцы. Нет. Так не пойдёт. Паника — для слабаков. Страх — для тех, у кого нет ничего, что можно было бы потерять. А у меня ещё есть кое-что. Ярость. Чистая, концентрированная, беспощадная ярость. Она посмела изменить мою внешность? Хорошо. Она начала эту войну на уничтожение. Отлично. Но она забыла одну простую вещь. Она всё ещё заперта там, в моей шкуре. А у меня — её лицо, её голос, её жизнь. И я знаю, где её болевые точки. Я знаю, что для неё важно. Её друзья. Её учёба. Её правильность. Я встаю, выпрямляюсь, глядя на своё новое, решительное отражение. Ты хотела войны, Грейнджер? Ты её получила. Только не жалуйся потом, что я играю грязно. Ты сама начала стирать границы. Посмотрим, как тебе понравится, когда твоя идеальная жизнь в Гриффиндоре начнёт трещать по швам от рук… тебя самой. Мне нужно выместить это. Немедленно. Не думать. Действовать. Я скольжу взглядом по комнате, по этим дурацким кроватям, по разбросанным вещам. И останавливаюсь на шкафчике. Джинни Уизли. Идеально. Подхожу, одним движением открываю створку и вываливаю всё содержимое на пол. Книги, свитера цвета грязной горчицы, носки с бабочками. И тут я вижу его. Это даже не свитер. Это нечто вроде обрезанной до рёбер простыни. Белая, тонкая, явно маггловская рубашка-топ, которая когда-то была чем-то бо́льшим, но чьи-то ножницы или время обкорнало её так, что она едва прикрывает грудь и заканчивается где-то под самой грудной клеткой. Усмехаюсь. То, что надо. Грубо. Вульгарно. Идеально неподходяще для Гермионы Грейнджер. Но одной рубашки мало. Нужно закончить образ. Мой взгляд находит шкафчик Лаванды Браун. Внутри — бардак из розового, блёсток и… о, да. Короткая, клетчатая, красная юбка, которую впору назвать поясом. И рядом, как вишенка на торте, — чёрные колготки в крупную, откровенную сетку. Без раздумий хватаю и то, и другое. Обувь. Туфли. Нужен каблук. Высокий, тонкий, неустойчивый. Иду к шкафчику Чжоу Чанг. И нахожу там именно то: чёрные лаковые лодочки на шпильке, от которой у меня, даже в её теле, слегка подкашиваются ноги при одной мысли о ходьбе. Из её — теперь моих — собственных вещей я беру лишь один элемент. Гриффиндорский галстук. Но не для того, чтобы завязать его как полагается. Нет. Я накидываю его на шею, и длинный конец свисает почти до пупка, почти касаясь голой кожи живота, которая будет открыта под этим клочком ткани от Уизли. Я быстро, почти автоматически, стягиваю с себя её скучную школьную форму. Остаюсь в её кружевном белье (которое я теперь знаю так хорошо). Натягиваю эти адские сетчатые колготки, чувствуя, как ткань ложится на её бёдра, подчёркивая каждую линию. Надеваю эту микро-юбку. Она едва прикрывает то, что должно быть прикрыто. Затем — этот жалкий, короткий топ. Он обтягивает грудь, и я вижу в зеркале, как её — мои сейчас — соски отчётливо проступают сквозь тонкую ткань. Хорошо. Пусть видят. Натягиваю эти туфли. Тело приподнимается, меняется походка, задница выпячивается назад. Стягиваю галстук, но не до конца. Готово. Я подхожу к зеркалу. И замираю. В отражении стоит не Гермиона Грейнджер. Стоит моя фантазия. Моя месть. Моё самое пошлое представление о том, какой она могла бы быть. Длинные каштановые волосы (спасибо, боги, она шикарны и без изменений) падают на плечи. Обтягивающий топ и мини-юбка выставляют напоказ каждый изгиб, каждую линию этого стройного, внезапно ставшего хищным тела. Сетчатые колготки придают всему виду налёт дешёвого, но чертовски возбуждающего разврата. Галстук, болтающийся на голой коже, — последний штрих, пародия на учёность и правила. И эти туфли… они заставляют стоять иначе. Держаться иначе. Уфф. В этом наряде Грейнджер выглядит невероятно, до мозоления глаз, до сухости во рту, до рези в паху — сексуально. И если бы я сейчас был в своём теле, я бы, чёрт возьми, явно не удержался. Я бы нагнул эту бесстыдницу, прижал её к этому зеркалу, запустил бы руки под эту юбку, порвал бы эти дурацкие колготки, заставил бы её стонать её же голосом, глядя на наше отражение… Так, соберись, Малфой. Я отрываюсь от зеркала, делаю глубокий вдох. Грудь поднимается, и топ натягивается ещё сильнее. Хорошо. Идеально. Она сделала из меня дикаря? Прекрасно. Тогда я сделаю из неё шлюху. Или, по крайней мере, её дерзкую, бесстыжую пародию. Посмотрим, как ей понравится, когда на неё будут смотреть не с презрением, а с голодным, похотливым интересом. Посмотрим, как она будет краснеть, когда я пройдусь так по всей школе. Я поворачиваюсь к двери. Походка ещё неуверенная на этих чёртовых шпильках, но я выпрямляю спину, поднимаю подбородок. Спектакль начинается. И на этот раз режиссёр и главная роль — я.