Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Спина больно ударяется о холодный камень стены где-то в глухом ответвлении коридора, от её резкого удара, с той самой звериной силой, которую она в моём теле ещё до конца не освоила, но уже вовсю использует. Воздух с шумом вырывается из лёгких, и прежде чем я успеваю вдохнуть, она прижимает меня к стене всем моим же телом. Весом, мускулатурой, этой новой, грубой силой, которой теперь обладает. Господи, как же меня это заводит. Эта ярость, это потерянное самообладание, этот дикий огонь в её — в моих — холодных глазах. Я чувствую, как под тонкой тканью того дурацкого топа, в котором она сейчас заточена, у меня учащённо бьётся сердце и напрягаются соски. И это бешенство пахнет её потом, моим одеколоном и чистой, неподдельной ненавистью. Аппетитнейшая смесь. Она злобно смотрит на меня сверху вниз — мне приходится задирать голову, чтобы встретиться с этим взглядом, и этот жест подчинения, вынужденный её новым ростом, добавляет в ситуацию щепотку унизительной, сладкой соли. Я уже предвкушаю этот диалог. Знаю каждую её реплику, каждый вздох ярости, который она попытается подавить. — Какого хрена ты разодел меня как шлюху? — вырывается у неё, и её — мой голос звучит не ледяным шёпотом, а низким, сдавленным рёвом, в котором дрожит всё: и унижение, и ярость, и, чёрт побери, возбуждение. Потому что она видела, как на неё смотрели. И часть её, самая тёмная, самая подавленная, этой мысли стыдится и опьяняет одновременно. Я медленно, нарочито томно, провожу языком по внутренней стороне губ. Ехидно улыбаюсь. Обожаю, когда она злится. Когда эта её броня из правил и морали даёт трещину, и наружу вырывается что-то живое, грязное, настоящее. — Месть за месть, малышка, — говорю я её голосом, делая его нарочито мягким, певучим, контрастирующим с её хрипотой. — Ты мне — стрижку и дырку в ухе. Я тебе — образ, от которого твои пищащие подружки упадут в обморок, а преподаватели будут сомневаться в своём зрении. Квиты. Я вижу, как её — мои — челюсти сжимаются так, что, кажется, хрустнут скулы. Её пальцы впиваются мне в плечи — в её собственные, хрупкие плечи — и это больно. Но в этой боли есть странная, извращённая близость. — Хотя, — добавляю я, притворно задумчиво, глядя куда-то поверх её плеча, — выдавать такое словцо, как «квиты», в нашей ситуации… даже кажется глупо. Разве можно быть квитами, когда ты во мне, а я — в тебе? Когда ты сейчас прижала меня к стене своим же телом и чувствуешь, как оно… откликается на эту близость? — Я опускаю взгляд вниз, между нами, туда, где её бёдра — мои бёдра — прижимают меня к камню. — Оно ведь откликается, да? Моё тело. Нас всегда заводили ссоры, Грейнджер. Просто теперь у нас есть… более наглядные доказательства. Она замирает. Я вижу, как по её горлу проходит судорога. Она это чувствует. Ту самую, предательскую, дикую волну возбуждения, которая поднимается из глубины, сметая ярость и стыд. Она пытается с этим бороться. Сжимает меня сильнее, будто хочет раздавить. — Заткнись, — шипит она. Но в этом «заткнись» уже нет прежней силы. Есть отчаяние. — Сними это. Всё. Немедленно. — А что, тебе не нравится? — я делаю преувеличенно-огорчённую гримасу. — Мне кажется, на тебе это чертовски сексуально. Ладно, на мне. Запутанно, блядь. Но ты понимаешь. — Я понимаю, что ты — конченный ублюдок! — она трясёт меня, и моя голова снова стукается о стену. В глазах темнеет на секунду. — Ты выставил меня на посмешище! — О, нет, дорогая, — качаю головой я, и мои каштановые волосы шуршат по стене. — Я выставил себя. В твоём теле. И всё же все эти взгляды, все эти ахи… они достаются тебе. Наслаждайся. Попробуй, каково это — быть желанной не за мозги, а просто… за это. — Я делаю жест свободной рукой, очерчивая в воздухе контуры её — своей — фигуры в этом отпадном наряде. Её дыхание сбивается. Она отстраняется на полшага, но не отпускает. Её взгляд бешено скачет по моему лицу, по этому наряду, будто она ищет застёжку-молнию, чтобы сорвать его и вернуть всё как было. Но молнии нет. Есть только мы. И эта нелепая, порочная игра. — Я тебя ненавижу, — говорит она тихо, и в этих словах нет уже прежней пламенной убеждённости. Есть усталость. И признание. Признание того, что мы зашли куда дальше простой ненависти. — Знаю, — улыбаюсь я, и на этот раз улыбка получается почти… искренней. — Это взаимно. Но, знаешь что? — Я наклоняюсь чуть ближе, так, что наши губы почти соприкасаются. — Это даже лучше. Чем любая другая хрень в этом мире. Она впивается пальцами в моё запястье так, что кости хрустят. Больнее, чем было до. Но я терплю. — Я угроблю тебя, Малфой, — говорит уже почти беззвучно, но с такой плотной, сконцентрированной ненавистью, что мурашки бегут по спине. — Клянусь всеми святыми, всеми учебниками и всей своей, блядь, занудной честностью. Если мы не выберемся из этого обратно, я устрою в твоём драгоценном Малфой-Мэноре такой приём, что от тебя откажется не только отец, а само поместье сгниёт от стыда. Я закатываю глаза с преувеличенной театральностью, хотя внутри что-то холодное и тяжёлое переворачивается. Она может. Она сумасшедшая. Она сделает это. — Угрожаешь? Мило. — Я делаю движение, будто пытаюсь высвободить запястье, но это лишь предлог сильнее притереться к ней, почувствовать напряжение каждой мышцы в своём теле, которым она управляет. — Но, дорогая, учти один нюанс… Она замирает. — В таком случае, — я чувствую, как она вся напрягается. — Знай, малышка. Мой наряд на твоём теле — это только начало. Чёртовы цветочки. Если ты думаешь, что колготки в сетку и юбочка, не прикрывающая сраных трусов, — это верх разврата, ты жестоко ошибаешься. — Я позволяю своему тёплому и влажному дыханию коснуться её кожи. — У меня ещё столько идей. Как насчёт того, чтобы ты, в моём облике публично поцеловала Поттера? Не в щёчку, а так, чтоб языки… — Я делаю паузу и сам держусь, чтобы не блевануть. Естественно это блеф. — Или, может, я просто начну ходить в твоём теле без белья? Вообще. Везде. Представляешь, какой сквознячок будет? Она дёргается, пытаясь оттолкнуться от меня, но я, используя её же силу и неожиданность, резко меняю наши позиции. Теперь её спина прижата к стене, а я, в её хрупком теле, стою вплотную, впиваясь в неё взглядом. — Так что давай, Грейнджер, — шепчу я. — Продолжай свою месть. Я только начинаю играть. И в этой игре, поверь мне, у меня куда более… изобретательная фантазия. И куда меньше — что терять. Я отступаю на шаг, отпуская её. Она стоит, прислонившись к стене, тяжело дыша. Её лицо бледное, но на щеках горит румянец ярости. И ещё чего-то. Какого-то тёмного, запретного возбуждения от этой игры на взаимное уничтожение. — Мы оба в аду, — хрипло говорит она. — О да, — широко улыбаюсь я, поправляю свой вызывающе короткий топ. — Но, чёрт возьми, какой же этот ад сочный. Не находишь? — Ублюдок, — выдыхает она горькой, усталой констатацией. Резко отталкивается от стены и идёт прочь, не оглядываясь. Её плечи напряжены, походка чуть сбивчива, будто пытается сдержать дрожь. Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом коридора. В горле стоит ком. Грудь дышит тяжело. И я кидаю ей вдогонку, уже почти шёпотом, но так, чтобы, я уверен, она услышала на каком-то подсознательном, общем для нас сейчас уровне: — Сучка. Слово повисает в сыром воздухе пустого коридора. Оно звучит грязно, по-хамски, по-малфоевски. Но в нём, чёрт возьми, нет и половины той ненависти, которой оно должно было быть наполнено. В нём есть что-то другое. Что-то вроде… признания паритета. Или начала новой, ещё более опасной игры. Иду не знаю куда и зачем. Её изящные ноги сами несут меня вниз, по каменным спиралям, мимо глаз-пуговок удивлённых портретов, мимо каких-то когтевранцев, которые, завидя меня — то есть, её, но в таком виде, — запинаются на полуслове и просто пялятся, разинув рты. Проветрить мысли? Ага, только створок не хватает. В голове — одна сплошная, густая, ядовитая смола из её гнева, её угроз («угроблю тебя», чёрт бы её побрал, она ведь действительно способна что-то наколдовать, если выйдет из себя). Блядь. Как же хочется курить. Почувствовать хоть какой-то контроль. Горячий дым в лёгких, горечь на языке, знакомый ритуал, который доказывает, что ты хоть что-то можешь. Нет. Я не выдержу. И я не выдерживаю. Разворачиваюсь на каблуке — они такие неустойчивые, эти чёртовы шпильки, но я уже начинаю ловить баланс, и целенаправленно, почти марширую, в сторону подземелья Слизерина. Попутно ловлю на себе взгляды. Они цепляются за её голые ноги в сетке, за открытый живот, за трясущуюся с каждым шагом грудь. Широкие глаза, шёпот за спиной, приглушённый смешок. О да, детки. Сейчас Грейнджер — просто ходячий секс. И горькая, чёрная ирония в том, что я не могу посмотреть на это со стороны. Пару пролётов, поворотов, ступеней вниз, в сырой холод. И вот я здесь у своего логова. У входа в свою же крепость, но в теле шпиона. Да, это будет выглядеть странно. Гриффиндорка, разодетая как уличная девка, пришла в святая святых Слизерина. Но мне уже похуй. Нужна сигарета. Нужно заглушить этот треск в мозгах. — Ну здравствуйте, змеи, — пароль отлетает от зубов с привычной, вымученной язвительностью. Стена расступается. Я вхожу. И, как будто сама судьба решила подкинуть мне последнее сегодняшнее испытание, мне сразу же попадается на глаза Забини. Он развалился на кожаном диване, как удав, переваривающий добычу. В руках у него — журнал с какими-то гоночными мётлами, но взгляд его не на страницах. Он смотрит на меня. Нет, он пьёт меня глазами. С головы до ног. Медленно. Ценительски. В уголке его губ играет та самая, знакомая, похабная ухмылка. — Ну-ну-ну, — растягивает он, откладывая журнал. — Кого это ветром занесло в наши скромные владения? И в таком… не простительном виде. Я останавливаюсь перед ним, скрещиваю руки на груди и тут же чувствую, как этот жест только сильнее подчёркивает грудь, выпирающую из этого жалкого топа. Чёрт. — Не твоё собачье дело, Забини, — говорю я, стараясь вложить в её голос всю возможную ледяную презрительность, но получается только хриплое, сдавленное шипение. — У тебя есть сигареты? Он медленно поднимает бровь. Глаза его тёмные, хищные скользят по моей шее, по линии ключицы, останавливаются на кончиках галстука, лежащих на голом животе. — Сигареты? — переспрашивает он, и в его голосе звучит сладкая, опасная игра. — У меня есть. «Мальборо». Но они не достаются просто так, Грейнджер. Особенно… такой Грейнджер. О, господи, пидрила, не смей меня трогать, — мелькает паническая мысль, но я знаю Забини. Он обожает границы. А сейчас перед ним — сама ходячая граница, готовая к нарушению. Он достаёт из кармана мундира пачку, потряхивает ею. Золотой ободок мерцает в тусклом свете. И я чувствую, как всё внутри меня сжимается в тугой, дрожащий комок желания. Не к нему, блядь, конечно. К этой пачке. К нормальности, которую она символизирует. — Что ты хочешь? — выдыхаю я. — Присядь, — кивает он на свободное место рядом с собой на диване. — Поболтаем. Не каждый день у нас тут такие… интересные гости. Я колеблюсь секунду. Но запах табака, который доносится от пачки, сильнее гордости. Я опускаюсь на край дивана, стараясь сесть прямо, скромно, но юбка тут же задирается ещё выше. Забини не упускает этого из виду. Говнюк. Он протягивает мне одну сигарету. Я почти хватаю её, но он не отпускает. Держит с другого конца. — А огоньку? — спрашиваю я, и голос мой звучит неестественно тихо. Ещё бы, уже самому страшно находится с этим идиотом. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, достаёт зажигалку. Щёлкает. Огонёк вспыхивает. Я наклоняюсь, чтобы прикурить, и в этот момент его свободная рука ложится мне на оголённое колено. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но от него по всему моему — её — телу пробегает разряд. От отвращения. От этой наглой, мужской уверенности. От этой близости. От того, что я, Драко Малфой, сижу здесь, в теле своей врагини, и мое колено в сетчатых колготках лежит в руке моего же друга, который понятия не имеет, кто я. Щас блевану. Я резко дёргаюсь, отстраняюсь, затягиваюсь. Дым врывается в лёгкие. Кайф. Горько и сладко одновременно. Долгожданное, слабое головокружение. Контроль. На секунду. — И давно ты куришь? — усмехается Забини, закуривая сам. — Или просто… перевозбудилась? Я не отвечаю. Просто сижу, курю, смотрю в потолок, чувствуя, как его взгляд медленно жжёт мою кожу через тонкую ткань топа. И понимаю, что пришёл сюда не только за сигаретой. Я пришёл сюда, чтобы почувствовать хоть каплю своей старой силы. А получил только новое, унизительное подтверждение того, что в этом теле я — игрушка. Даже для своих. Особенно для своих. — Ладно, не кисни, — нарушает тишину Забини, и его рука снова ложится на колено, но уже не убирается. Он смотрит на меня так, будто я какой-то диковинный зверёк. — Стрижка у Драко — твоих рук дело? И этот его новый… пирсинг? Я поворачиваю к нему голову, затягиваюсь ещё раз, выпускаю ему дым в лицо. — А что? — говорю я, и в голосе прорывается моя собственная, малфоевская ехидная нотка. — Не нравится? Я думала, вам, змеям, нравятся… опасные изменения. Он замирает на секунду, его пальцы слегка сжимают мое колено. В его глазах мелькает что-то — не понимание, нет. Но какое-то смутное удивление. Будто он услышал в её голосе что-то до боли знакомое. — Нравится, — медленно говорит он. — Очень даже нравится. Просто интересно… что дальше. В вашей… совместной игре. «Дальше», — эхом отзывается у меня в голове. Дальше — только мы с ней, этот замкнутый круг мести, желания и безумия. И эта сигарета, которая внезапно кажется таким жалким, таким ничтожным утешением. Я резко гашу её о поднос, встаю, сбрасывая его руку со своего колена. — Дальше — ничего, Забини, — говорю я, и мои слова звучат как приговор, больше для себя, чем для него. — Абсолютно нихрена. И ухожу, оставляя его на диване с его ухмылкой и недоумением, чувствуя, как запах дыма въелся в её волосы, в эту дурацкую одежду, и как внутри всё так же пусто, зябко и безнадёжно.