Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я захлёбываюсь, кашляю, и снова, с каким-то животным, исступлённым остервенением, тру лицо и губы куском жёсткого, вонючего мыла, пока кожа не начинает гореть. Пока на языке не остаётся этот едкий, химический, тошнотворно-горький привкус, который въедается в нёбо и скребёт по гортани, словно пытаясь выскоблить изнутри саму память о прикосновении. Потом я наклоняюсь, подставляю рот под ледяную, ревущую струю воды из крана, полощу, снова и снова, но эта горечь — она уже не на губах, она где-то глубже, в самой сердцевине этого кошмара, и её не смыть. Умываюсь вся — ледяная вода заливает глаза, стекает по шее, заливается за воротник рубашки, и меня обдает резкой, сковывающей волной мурашек. Чёрт возьми, холодно. Но этот холод — ничто по сравнению с тем внутренним морозом, который сковал всё внутри с того самого момента, как её губы — мягкие, настойчивые, пахнущие какой-то сладкой помадой — прилипли к моим. Вернее, к его. К губам Драко Малфоя. Которые сейчас — мои. Грёбаная дура, Гринграсс. Пэнси Паркинсон была бы хоть предсказуема в своей одержимости. Но Астория Гринграсс? Тихая, надменная, из «хорошей семьи»? Она бросилась на меня с этим поцелуем прямо в коридоре, выходя из Большого Зала, когда я, ошалевшая и злая, пыталась скрыться от собственного отражения в окнах. Она прижалась всем телом, её руки обвили мою шею, а её язык… Боже. Я оттолкнула её так, что она едва не упала, но выражение её лица — не обида, а какое-то томное, победное возбуждение — врезалось в память чётче, чем вкус мыла. Неужели так подействовал этот новый, уродский, бунтарский стиль Малфоя? Рваные волосы, проколотое ухо, этот взгляд, в котором она, должно быть, увидела не моё привычное высокомерие, а какую-то новую, дикую опасность? Она этого захотела. Захотела этого — того, кого я сейчас изображаю. И от этой мысли становится не просто противно. Становится страшно. Я выпрямляюсь, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале над раковиной. Вода каплями стекает с моих — его — острых скул, с укороченных, колючих волос. Глаза широкие, в них читается не просто злость, а настоящая, детская паника. Она поцеловала меня. Потому что я выгляжу как… как какой-то запретный, опасный плод. А что, если их будет больше? Что, если этот новый образ, который я сама, в ярости, создала на его шкуре, станет магнитом для всех этих Асторий, Пэнси, для всех, кто раньше боялся или презирал Малфоя, а теперь увидел в нём что-то возбуждающее? Я провожу мокрой рукой по лицу, смахивая воду, но не страх. Холод от мокрой рубашки, прилипшей к спине, заставляет меня содрогнуться. Это уже не просто обмен телами. Это игра с идентичностью, в которой правила пишем не только мы. Я своим новым видом на нём, кричу, что Драко Малфой — бунтарь, дикарь, секс-символ для слизеринских нимфоманок ( а может и не только). Вылетаю из мужского туалета широкими, чужими шагами, которые отдаются в пустом коридоре гулким эхом моей же паники. Я иду, не разбирая дороги, ноги сами несут меня по знакомым маршрутам. В кабинет зельеварения. Потому что куда же ещё? Расписание — единственный якорь в этом бушующем море абсурда. Как вовремя. Ещё не хватало опоздать. И тут острая и леденящая мысль настигает меня уже у самой двери. Снейп. Мне предстоит сидеть целый урок под прицелом этих чёрных, всевидящих, проницательных глаз. В этом образе. С мокрыми, торчащими дыбом волосами, с горящим от сережки ухом. Вот чёрт. И до меня только сейчас доходит весь масштаб идиотизма моего утреннего бунта. Я хотела наказать Малфоя, выместить злость, оставить след. А вместо этого загнала саму себя в ловушку, из которой теперь не выйти, не привлекая внимания самого опасного человека в этой школе. Но хрен с ним. Дело сделано. Отступать некуда. И потом — это же Снейп. Он презирает Гарри, но с Малфоем — родственники. Может, пронесёт. Я вхожу. Дверь со скрипом закрывается за мной, отсекая путь к бегству. Класс гудит, как потревоженный улей. Все уже на местах. И все головы — все, блин, без исключения — поворачиваются ко мне. Шёпот. Приглушённый смешок. Удивлённые взгляды, оценивающие, насмешливые, шокированные. Я прохожу сквозь этот строй взглядов, выпрямив спину, пытаясь вложить в свою походку всё остатки малфоевского высокомерия, но внутри — одна сплошная дрожь. Направляюсь к пустой парте. Она в самом центре. И прямо передо мной, уже развалились на стульях, сидят Нотт и Забини. Они оборачиваются. Их лица — картины. У Нотта бровь взлетает так высоко, что почти скрывается в чёрных волосах. Забини присвистывает — тихо, но в наступившей вдруг тишине это звучит, как бомба. Я сажусь, стараясь не смотреть на них, уставившись в пустой котёл. Но чувствую их взгляды на себе. Как скальпели. — Ну и вид, капитан, — шипит Нотт, не оборачиваясь, но его слова чётко долетают до меня. — Утонул в раковине? Забини фыркает. — И ушко-то отпадное. Романтично. Гринграсс, говорят, аж всплакнула от умиления в дамской комнате. Говорит, «он такой… глубокий теперь». Во рту снова встаёт тот же горький привкус мыла. Я сжимаю кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Молчи, Гермиона. Молчи. Ты сейчас — он. Ты должен быть выше этого. — Если вы не заткнёте свои грязные рты, — говорю я его голосом, низко и опасно, — то ваши следующие зелья будут иметь весьма… слабительный эффект. Непреднамеренный, конечно. Они замолкают. Но не потому, что испугались. Потому что за моей спиной раздается знакомый, шелестящий, леденящий душу звук — плавное скольжение мантии по каменному полу. В классе воцаряется мёртвая тишина. Я не поворачиваюсь. Я просто смотрю вперёд, чувствуя, как холодная тяжесть опускается мне на плечи и медленно ползёт вниз по позвоночнику. Он проходит мимо. Я вижу краем глаза чёрную тень. Он не остановился. Не сказал ни слова. Просто продолжил путь к своему столу. И это — ужасное облегчение. А у меня перед носом лежит учебник по зельеванию, а в ухе пульсирует свежая, самодельная дыра, а в голове крутится только одна мысль: «Во что я, блядь, ввязалась?». И ответа нет. Есть только горький привкус мыла на языке и ледяная уверенность, что самый страшный урок сегодня — только начинается. Я игнорирую всё, с силой открываю учебник, пытаясь уткнуться в строки о свойствах корня мандрагоры, но буквы пляшут перед глазами. И вот я слышу за спиной скрип открывающейся двери. Обычный шум. Но потом — громкий, откровенный вздох, почти аханье, проносится по классу. Кто-то рядом сдавленно выпускает смешок. По спине пробегает холодок предчувствия, гаже, чем от ледяной воды. Меня это заставляет повернуть голову. И я... ЧТО. ТЫ. СУКА. СО МНОЙ. СДЕЛАЛ???? Мысль не звучит. Она взрывается в черепе, разрывая все перегородки, всю логику, всё самообладание. В дверях стою я. Нет. Он. В моём теле. Но это... Это кошмар. Каштановые волосы, мои волосы, ниспадают на плечи, как всегда. Но на мне... Боже всемогущий. На мне какая-то обрезанная до рёбер тряпка, едва прикрывающая грудь, и под ней отчётливо видны очертания моего бюстгальтера, моих сосков. Короткая, невероятно короткая клетчатая юбка, которая открывает мои бёдра почти до самого начала, чёрные сетчатые колготки, делающие кожу похожей на товар в витрине самого дешёвого магазина. И туфли. На шпильках. На моих ногах. А на шее — наш галстук, болтающийся, как намёк, как пародия на всё, что для меня важно. Она стоит, слегка покачиваясь на этих чёртовых каблуках, с моим лицом, на котором играет его — наглая, самодовольная, торжествующая — полуулыбка. Он осматривает класс, и его взгляд, наполненный совершенно чужим, похабным огнём — находит меня. Задерживается. И в его глазах я читаю: «Ну что, малышка? Нравится?». ВСЯ КРОВЬ ОТЛИВАЕТ ОТ ЛИЦА. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, вырвется из груди. В ушах — гул, нарастающий, как рёв поезда. Все звуки пропадают. Я слышу, как Забини похабно свистит на весь класс, а Нотт медленно облизывает растянувшиеся в улыбке губы. Вижу, как Парвати Патил широко открыла глаза, а Лавандра Браун что-то шепчет подруге, показывая пальцем. Вижу, как Снейп замер у своего стола, и его лицо, обычно непроницаемое, исказилось гримасой чистого, леденящего недоумения и брезгливости. Но всё это — фон. Белый шум. В центре вселенной только он. Только это чудовище в моей плоти. Вся моя натура, всё моё существо рвётся вперёд, чтобы вцепиться ему в горло, чтобы сорвать эту тряпку, чтобы размазать по стенам это самодовольное выражение с моего собственного лица. Но я сижу. Дрожу. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Потому что я знаю — это именно то, чего он хочет. Чтобы я взорвалась. Она — он — проходит по ряду, не спеша, будто вышагивает по подиуму. Каждый шаг этих чёртовых каблуков отдаётся у меня в висках. Всё моё — его — тело говорит на одном языке: смотрите, хочу, берите. На лицах студентов — спектр эмоций от шока до восторга. И она подходит. К моей парте. К пустому месту рядом со мной. И усаживается. Плавно, с той же невыносимой, развратной грацией. Поправляет свою микро-юбку, и я вижу, как несколько парней за соседними столами не могут оторвать взгляд. Всё во мне горит. В глазах стоит красная пелена. Я убью его. Я не знаю как, не знаю когда. Но я найду способ. Я вырву его из моего тела и растопчу. Нотт и Забини, сидящие перед нами, развернулись на своих местах полностью. Их лица — картины чистого, неподдельного восхищения и алчного интереса. Они смотрят не на Малфоя. Они смотрят на Грейнджер. Такую, какой её никто никогда не видел. Даже я сама. — Привет, мальчики, — говорит он моим голосом, но в нём звучат такие сладкие, такие грязные нотки, которых там быть не должно. И подмигивает. Мне. Нет, им. Чёрт, всем сразу. — Ну, привет, новая Грейнджер, — растягивает Тео, укладывая свои локти на нашу парту, его взгляд скользит по её — по моим — ногам обвитых в сетку. — Неплохо. Очень… неплохо. Забини бегает глазами от меня — в теле Малфоя, бледного, с рваной стрижкой и проколотым ухом — до него, в моём теле, разодетой как дешёвая потаскуха. На его лице медленно расползается ухмылка. — Я пропустил какой-то марафон по преображению, или вы оба, — он указывает пальцем между нами, — сговорились? Выглядите так, будто собираетесь не варить зелья, а сниматься в одном из тех маггловских журнальчиков, что ты, Драко, прячешь под матрасом. Сосед по парте, этот кошмар в моей плоти, лишь томно вздыхает и поправляет воображаемую пылинку на своём — моём — колене. Его пальцы медленно скользят по сетке колготок. — А что, Блейз, — говорит он, заигрывающем голосом — разве не скучно быть всю жизнь… предсказуемым? Иногда надо позволить себе… выйти за рамки. Почувствовать кожей воздух. Или чей-то взгляд. Он поворачивает голову ко мне. Наши взгляды встречаются. В его глазах я вижу не просто насмешку. Я вижу месть. Вижу ответ на мои рваные волосы и проколотое ухо. Вижу вызов. Я наклоняюсь к нему, так близко, что наше дыхание смешивается. Шёпот вырывается у меня хриплым, сдавленным, но полным такой ненависти, что, кажется, воздух вокруг должен загореться. — Сними. Это. Немедленно. Или я, клянусь Годриком, сделаю так, что у тебя от волос на голове останутся только воспоминания. Моими руками. Она не отстраняется. Наоборот, его — мои — губы изгибаются в едва уловимой, победной улыбке. — Попробуй, — так же тихо отвечает он. — Но сначала… посмотри, как на это реагирует твоё собственное тело. Оно, кажется, уже… оценило. И его — моя — рука опускается ниже края парты, и я понимаю, без слов, о чём он. Потому что где-то там, под столом, в моём теле, происходит то, чего я боюсь больше всего. Оно откликается. На этот спектакль. На его наглость. На мою ярость. Я откидываюсь назад, чувствуя, как кровь отливает от лица. Передо мной сидят Нотт и Забини, которые видят лишь то, что Малфой и Грейнджер о чем-то горячо перешептываются друг с другом. Они не знают правды. Они видят только спектакль. И для них это самый захватывающий урок зельеварения за всю жизнь. — Мисс Грейнджер. Мистер Малфой. — Голос Снейпа вырывает нас обоих от этого спектакля и мы резко поворачиваем головы. На его лице не дрогнул ни один мускул. — У меня создаётся впечатление, что вы пришли не на урок, а на… костюмированный бал. Двадцать баллов с Гриффиндора за неуместную демонстрацию… креативности. И десять — со Слизерина, за то, что позволили этому креативу себя обескуражить. А теперь откройте, если это вообще возможно в вашем… возбуждённом состоянии, учебники на странице двести двенадцать. Мы сегодня изучаем зелье, вызывающее временный паралич. Надеюсь, его эффекты будут для вас поучительны. О, да. Поучительны. Готовься, Малфой. Сегодня тебя охватит чёртов паралич.