Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

— Грейнджер! Грейнджер, проснись! Голос пробивается сквозь ватное одеяло сна — чей-то настырный, истеричный, но такой далёкий голос, будто доносится из-под толстого слоя воды. Мутный. Приглушённый. Я пытаюсь ухватиться за остатки сладкого забытья, где не было ни этого тела, ни этого безумия, но… — Гермиона, твою мать, вставай! Резкий, грубый и бесцеремонный толчок в выдергивает меня из небытия с той же грацией, с какой выдёргивают больной зуб. Я подрываюсь на кровати, — её маленькое, суетливое сердце — колотится где-то в горле. Моргаю, пытаясь выдавить из глаз липкую пелену сна, и когда мир наконец проясняется, вижу нависшую надо мной физиономию Уизлетты. Её лицо, покрытое веснушками, искажено такой дикой смесью паники, неверия и безграничного счастья, что я на секунду опешил. Что, блядь, уже случилось? И тут, прежде чем я успеваю что-то сообразить или выдавить из себя, её противный, визгливый голос проносится по комнате второй волной. Пронзительный, девичий, полный чистого, неподдельного ужаса и ликования. — ГЕРМИОНА! ТЕБЯ МАЛФОЙ ПРИГЛАШАЕТ НА СВИДАНИЕ!!! Какого… Она протягивает его мне кусок сложенного пергамента, её глаза горят сплетническим азартом. Я почти вырываю записку из её рук. Пергамент плотный, пахнет не моими обычными духами, а чем-то другим. И слова: «Грейнджер». «Если тебе хватит яиц (прости, яичников) — приглашаю тебя на сведание через пол часа в Оранжерее номер три. Там, где цветут те гигантские, вонючие розы, которые так напоминают мне твоё упрямство. Приходи одна. Я устроил для тебя сюрприз». И ниже, чуть меньше, но не менее отчётливо: « — D.M.». Ошибка в слове «свидание» была нарочной — мол, мне даже заморачиваться правильно писать для тебя лень, но ты и так поймёшь. А инициалы внизу довершали картину. Это было вызовом. Публичным. Наглым. Идиотским. Внутри всё обрушивается. Ярость — на себя, на неё, на весь этот порочный круг — смешивается с диким, истерическим весельем. Потому что это же гениально! Это же самый эпичный, самый дебильный и самый малфоевский поступок за всю историю! Пригласить Грейнджер на свидание! Да, она сейчас в моём теле… но, боже, я бы отдал всё, чтобы увидеть её лицо в этот момент, будь она в своем теле. Я медленно выдыхаю. И чувствую, как по моим — её — губам ползёт улыбка. Не её добрая, умная улыбка. А моя. Кривая, ядовитая, полная циничного веселья и готовности докручивать этот цирк до конца. Что она задумала? Унизить окончательно? Или… или это какой-то извращённый способ поговорить? Без свидетелей? Без этих идиотов вокруг? Уизли смотрит на меня, затаив дыхание, ожидая истерики, слёз, чего угодно. — Ну что ж, — говорю я её голосом, но с такими интонациями, от которых Джинни слегка отшатывается. — Пора бы мне прогуляться. Я встаю с кровати, ощущая, как эти дурацкие кружевные трусики (которые я так и не смог заставить себя сменить на что-то более простое) впиваются в кожу. Чувствую, как под тонкой футболкой болтается эта тяжёлая грудь. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. — Гермиона, ты правда пойдешь? — неуверенно спрашивает Уизли. Я поворачиваюсь к ней. Смотрю на это озабоченное лицо. И в этот момент я понимаю, что ответа на её вопрос у меня нет. Пойду ли я? Блядь, конечно, пойду. Потому что это вызов. Потому что я не могу позволить ей думать, что я струсил. Потому что где-то там, в глубине этого безумия, я хочу посмотреть ей в глаза — в свои собственные глаза — и понять, наконец, во что мы вляпались. И, может быть… просто выяснить, кто из нас сейчас больший псих. Что надеть? Что-то «не своё». У меня есть идея. В шкафу у Парвати я заметил, как валялось одно платье, когда я подбирал себе тот пошлый наряд. И туфли на каблуках. На тех самых, чёртовых каблуках. Полночь. Оранжерея. Гигантские, вонючие розы. И я. Вернее, она. Встреча двух сумасшедших в телах друг друга. Это либо худшая ошибка в моей жизни, либо… начало чего-то, что не имеет названия. Я ловлю своё отражение в тёмном окне — бледное, решительное лицо Гермионы Грейнджер, но с глазами, полными моего, драконьего огня. «Ну что ж, малышка», — мысленно обращаюсь я к ней, к себе, к этому всему цирку. — «Посмотрим, кто кого переиграет в этой ночной игре. Только давай без правил. Мы их, кажется, уже все переступили». Но Джинни уже бежит к шкафу — к моему шкафу, вернее, к шкафу Грейнджер — и с визгом выдёргивает оттуда… …Боже. Сука. Даже я, видавший виды, на секунду теряю дар речи. Это платье. Но это не просто платье. Это заявление. Видимо, Грейнджер, в одной из своих тайных, глубоко запрятанных слабостей (о которых я теперь, наверное, никогда не узнаю), припрятала на самый-самый случай нечто… неуместное. Платье — тёмно-бордовое, почти чёрное при тусклом свете, из какого-то тяжёлого, струящегося шёлка. Короткое. Короткое до неприличия. С открытыми плечами и глубоким, серьёзно глубоким вырезом на спине, который, я готов поклясться, заканчивается где-то у копчика. Оно будет облегать каждую линию, каждый изгиб её тела, как вторая кожа. «Прости, Пэнс», — мелькает у меня в голове абсолютно искренняя, эстетическая мысль, — «но даже твои самые отчаянные тряпки, на которые ты тратишь состояния, меркнут перед этим маленьким шедевром ханжества и пошлости». Откуда оно у неё? Когда она его купила? Для кого его надела? — Надевай! — командует она, суя мне платье в руки. Ткань холодная и скользкая, как змеиная кожа. — Он, конечно, ублюдок, но… но он Драко Малфой, Гермиона! И он пригласил тебя! На свидание! Это же… это же исторически! Я поднимаю голову. На моём лице — её лице — должна быть сейчас паника, стыд, нерешительность. Но я заставляю губы дрогнуть в подобии робкой, смущённой улыбки. И говорю голосом, в котором стараюсь смешать дрожь и вымученное любопытство: — Хорошо. Я… я попробую. Джинни визжит от восторга. Пять минут. И я стою перед зеркалом. Я, сука, выгляжу как сладкая, чертова куколка. Платье облегает каждую линию, каждый изгиб её тела, которое сейчас моё. Оно короче, чем должно быть, открывает плечи, подчёркивает грудь, которая под этим атласом кажется больше, чем есть на самом деле. Волосы, эти каштановые кудри, падают на голую кожу плеч. Господи. Я дышу, и грудь поднимается, и ткань натягивается. Грейнджер, и как ты могла прятать от меня такие формы все эти годы? И будь я сейчас в своём теле, я бы тебя… Мысль обрывается, потому что картина слишком яркая: я, настоящий, прижимаю это тело к стене, срываю это платье, слышу её стоны… — Ну всё, иди! — перебивает мои грязные фантазии Уизли, хлопая в ладоши и буквально выталкивая меня из спальни в общую гостиную, а потом в коридор. И я иду. Каблуки — чёрные, тонкие, убийственные — цокают по каменным ступеням. Я ковыляю, а не иду, тело неуверенное, баланс нарушен, но даже эта неуклюжесть, кажется, добавляет пикантности образу «невинной овечки, идущей на свиданку». К оранжерее выход только один — через тёмные, пустынные в этот час коридоры. Пару меняющихся лестниц, которые едва не отправляют меня в нокаут, пару поворотов в почти полной темноте. И вот я уже почти у цели, сердце стучит, как барабан, смесь страха, ярости и какого-то дикого, запретного азарта сводит желудок. И тут я притормаживаю. Услышав шорох. Глухой, поспешный, доносящийся из старой подсобки для швабр, дверь которой приоткрыта на волосок. Мне показалось или… Нет. Снова шорох. Я вздрагиваю, обрывая шаг. Наверное, опять какая-нибудь парочка когтевранцев после нашей очередной вечеринки устроила там себе траходром. Гадкое и цепкое любопытство пересиливает осторожность. Да и что мне, собственно, бояться в её теле? Я — Грейнджер. Меня все боятся. Или считают, что боятся. Я смело подхожу к двери, хватаю за холодную и липкую ручку. Распахиваю. Тьма. Кромешная. Густая, как смоль. И ни единого звука. Только запах сырости, пыли и… ожидания. — Эй, дебилы, я поймала вас! — ору я в пустоту, пытаясь звучать бодро и насмешливо. И в этот миг тьма оживает. Из глубины комнаты на меня надвигается силуэт. Быстрый, бесшумный, как тень. Я не успеваю вскрикнуть, не успеваю отпрыгнуть. Холодные, сильные пальцы впиваются мне в запястье с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. И в самое ухо, губами, которые я узнал бы в любом обличии, вливается шёпот, низкий, торжествующий и леденящий до костей: — А я поймала тебя. И прежде чем сознание успевает сформировать протест, Грейнджер в моём обличье резко дёргает меня на себя, втягивая в чёрную пасть подсобки. Я лечу вперёд, спотыкаюсь о порог, и в тот же миг чувствую, как она выскальзывает наружу. Дверь с глухим, окончательным стуком захлопывается у меня за спиной. Замок. Щёлк. Я остаюсь в полной, сокрушающей темноте. В платье, которое вдруг стало саваном. В теле, которое только что было оружием, а теперь превратилось в пленницу. А снаружи, за дверью, раздаётся лёгкий смешок из моих губ. Ловушка захлопнулась. И мышка в ней — это я. Я закидываю голову во мрак и истерично хохочу. — Грейнджер, малышка. Ты ведь несерьёзно? — голос мой, её голосом, звучит в липкой, угольной тьме подсобки, и я уже слышу в нём не смех, не злость, а нечто более острое — ледяную, хваткующую за глотку панику, которая только-только начинает разливаться по конечностям, по спине, сжимая лёгкие в её точеной грудной клетке. — О, мой сладкий, ещё как серьёзно, — её ответ плывёт из-за двери, приглушённый, но насквозь пропитанный таким сладким, таким победным ядом, что у меня сводит скулы. — Или ты что, думал, я и вправду пойду с тобой на свидание? После того как ты, блядь, курил в моём теле??? Вот чёрт. Откуда она… Блять. Ебаный Забини. Картинка всплывает мгновенно: его самодовольная ухмылка, дым, струящийся в лицо, его глаза, полные понимания. Этот кретин слил меня. Наверняка не напрямую, каким-то намёком, шуткой, брошенной вскользь, которую она, эта всезнайка, подхватила и размотала до горькой сердцевины. Хотя хуй его знает. Черт. Черт. Черт. Я упираюсь лбом в шершавую, холодную древесину двери, чувствуя, как нелепый шёлк этого чёртового платья ласкает мои — её — бёдра в абсолютной темноте. И из меня вырывается звук, который должен был быть угрозой, а получился почти что… мольбой. — Малыш, прости. Случайно вышло. Открой. — Посиди, — её голос звучит уже дальше, она отходит. — Подумай над своей «случайностью». Наслаждайся атмосферой. Вдохни поглубже — тут, говорят, ещё пахнет твоим дорогим табаком и моим разочарованием. Во мне вскипает ярость. Настоящая, старая, малфоевская ярость, которая сжигает страх дотла. Она превращает панику в чёрную, тягучую, как смола, решимость. Мои пальцы впиваются в дерево двери. — Грейнджер, я серьёзно, — говорю я уже иначе. Тише. Без её дурацких высоких нот. — Если ты сейчас не откроешь, моя месть будет такой страшной, что ты будешь вспоминать эту тёмную дыру как курорт в Азкабане. Ты об этом пожалеешь каждой клеточкой своего слишком умного мозга. Пауза. Тишина за дверью кажется ещё гуще, чем темнота внутри. Потом — звук. Чмоканье. Воздушный, издевательский поцелуй. — Целую, Малфой, — и её тяжелые, быстрые шаги удаляются, растворяясь в гуле коридора. И я остаюсь. В кромешной тьме. Запертый. В её теле. В её дурацком, сексуальном платье, которое теперь кажется не оружием, а клоунским костюмом. Воздух и правда пахнет пылью, старой тряпкой, слабым, призрачным шлейфом табака и… мной. Моим шампунем. Моим потом. Моей паникой, которая витает тут, наверное, пока она планировала эту аферу. Но смех, который снова подкатывает к горлу, уже не истеричный. Он хриплый, короткий, почти уважительный. Браво, Грейнджер. Браво, сучка. Ты не просто ответила. Ты подняла ставки. Ты превратила нашу войну из обмена похабными пакостями в нечто более изощрённое. В игру на выживание в чужих шкурах. Я медленно сползаю по двери на пол. Шёлк шуршит, обнажая колени. Холод каменных плит просачивается сквозь тонкую ткань. Идиотизм. Абсолютный, тотальный идиотизм. Меня, Драко Малфоя, переиграла. Заперла в кладовке для швабр. Как какого-то провинившегося домового эльфа. Она хочет войны до талого? Хочет, чтобы мы «подумали над своими поступками»? Хорошо. Я подумаю. Я подумаю о том, как утром, когда меня найдут (а найдут, черт возьми, не сразу), я выйду отсюда. Не с испачканным платьем и заплаканным лицом. А с холодными глазами и новой, безупречной идеей. О том, как я использую каждый её секрет, каждую её слабость, которые узнал, будучи в её коже. О том, как превращу её жизнь — её настоящую, гриффиндорскую, правильную жизнь — в такой же ад, в каком сейчас нахожусь я. Я закусываю губу её мягкую, полную губу до боли, пока не чувствую привкус крови. Свидание, говорила? Да, малышка. У нас будет свидание. Самое эпичное, самое долгое свидание в нашей жизни. И танцевать мы на нём будем не под дурацкую музыку, а под тихий скрежет ломающихся судеб. Посмотрим, кто кого перетанцует. А пока что я закрою глаза в этой темноте, которая уже не кажется такой враждебной. Она — просто сцена. И занавес только что поднялся на самый интересный акт.