Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я поднимаюсь в четыре утра, когда даже призраки в стенах Хогвартса дремлют, уставшие от собственного бессмертия. Не потому что его жалко — чёрта с два. Потому что если этого придурка найдут запертым днём, поднимут вой на всю школу, и моя, уже шаткая, позиция с его душой превратится в абсолютный ад. И потому что… потому что даже в этой чёртовой войне есть какие-то дурацкие правила приличия, которые не позволяют оставить человека — даже Малфоя — гнить в подсобке для швабр больше, чем на одну ночь. Идиотский кодекс чести гриффиндорской зануды. Боже, как же я сама себе противна. Все слизеринцы ещё спят, их дыхание — тяжёлое, мужское, иногда прерывистое — наполняет спальню густым, тёплым воздухом, пахнущим потом, кожей и явно чем-то пошлым. Я по-тихой, крадучись, как вор, натягиваю первую попавшуюся футболку — она пахнет им, этим дерзким одеколоном и тяну спортивные штаны. Кроссовки шнурую в темноте, его длинные, неуклюжие в этой тишине пальцы плохо слушаются. Пробираюсь сквозь этот брошенный на пол бардак — учебники, мундиры, пустые склянки, одинокий носок — и выскальзываю в коридор. Дверь закрывается с тихим щелчком, который в предрассветной тишине звучит громче, чем взрыв. Вокруг — мрак. Густой, синий, почти осязаемый. Только самый первый, робкий отсвет солнца где-то за горами начинает пробираться сквозь высокие стрельчатые окна, окрашивая каменные полосы в цвет мокрого пепла. Холодно. Воздух ледяной и чистый, им больно дышать. Каждый мой шаг — его шаг — эхом отдаётся в пустоте бесконечных коридоров, и мне кажется, что за мной следят портреты, даже не просыпаясь. Минут пять. Его большое, тяжёлое сердце глухо стучит где-то в ушах. Не от страха. От… предвкушения? Нет. От необходимости закончить то, что начала. От желания увидеть его лицо, когда дверь откроется. Увидеть, что он за эти часы не сломался, а стал ещё опаснее. Я ведь знаю его. Знаю, что тьма для таких, как он — не тюрьма, а мастерская. И вот я на месте. Подсобка. Дверь всё так же закрыта. Тишина. Слишком тихо. Я замираю в двух шагах, прислушиваясь. Ни стука. Ни дыхания. Неужели уснул? Или… или он уже выбрался? Нет, это невозможно. Я медленно протягиваю руку к щеколде. Металл ледяной. И вдруг — из-за двери, сквозь толщу дерева, доносится смех. Тихий, сдавленный, но абсолютно живой. И не безумный. Нет. Это смех человека, который только что придумал нечто гениальное и чудовищное. Он звучит так, будто Малфой не провёл ночь в заточении, а вернулся с королевского приёма, полный новых, блестящих идей. Меня будто обливают ледяной водой. Острая ярость, которую я усыпила, вспыхивает снова. Он не раскаялся. Он не сломлен. Он… развлекался там. В темноте. С самим собой. Со своими мыслями. Со мной. Я с силой дёргаю щеколду. Дверь с тихим скрипом подаётся внутрь. Он сидит на полу, прислонившись к стене, в том самом дурацком платье, которое теперь выглядит помятым, почти трагичным. Но не его лицо. Его — моё лицо — освещённое первым лучом солнца, пробившимся в дверной проем, кажется… спокойным. Углы губ приподняты в тени улыбки. А глаза — мои, но с его выражением, холодным, оценивающим, полным бездонного, хищного интереса смотрят прямо на меня. — Будильник сломался? — говорит он моим голосом, хриплым от ночи в пыли, но невероятно властным. — Я уже начал планировать интерьер. Думаю, зелёные акценты и пару черепов в нишах. Для уюта. Я стою в дверном проёме, не зная, что сказать. Я ожидала истерики. Оскорблений. Мольбы. Не этого. Не этой ледяной, всепоглощающей уверенности. — Вставай, — говорю я коротко, отводя взгляд. — И смени это тряпье, пока тебя не увидели. Он медленно, с какой-то кошачьей грацией, поднимается. Шёлк платья шуршит. Он подходит ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. — Спасибо за ночлег, Грейнджер, — шепчет он, и его губы почти касаются моего уха. — Он был… вдохновляющим. Я столько всего передумал. Обо всём. О тебе. О нас. О том, какую потрясающую пару мы бы составили, если бы не были такими идиотами. Он проходит мимо, выходя в коридор, и останавливается, оглядываясь через плечо. Луч солнца теперь падает прямо на него, на это помятое платье, на растрёпанные волосы, на моё лицо в его чертах. И в этом свете он выглядит не жалко. Он выглядит победоносно. — До скорого, малышка, — бросает он. — Свидание, хоть и сорвалось, было… незабываемым. Следующее организую я. Обещаю, будет ещё интереснее. И он уходит своей лёгкой, развратной походкой в этом дурацком платье, растворяясь в сгущающемся утреннем свете. А я остаюсь стоять у открытой двери в пустую, тёмную подсобку, с одним лишь вопросом, который гулко отдаётся в голове: Что, чёрт побери, я только что выпустила на волю? *** Следующее утро и весь день я провожу на иголках, внутри всё скручено в тугой, болезненный узел из ожидания и паранойи. Каждый шаг по коридору, каждый скрип открывающейся двери, каждый взгляд, задержавшийся на мне дольше обычного, заставлял его чёртово, не в меру крупное сердце — делать тупой, тяжелый кувырок где-то в районе горла. Я ждала от этого придурка чего угодно: летящего в затылок бладжера на перемене, похабного граффити на его — моей парте, публичного разоблачения, наконец. Но ничего не происходило. Только иногда, через весь Большой зал, во время завтрака, обеда и ужина, я ловила на себе его взгляд — холодный, оценивающий, с той самой хищной усмешкой в уголках губ, которую я теперь вижу в кошмарах. Он сидел с Гарри и Роном, вёл себя прилично (насколько это вообще возможно для Гермионы Грейнджер), и это молчаливое наблюдение было в тысячу раз хуже любой открытой атаки. Удивительно, но этот день за всё это сумасшедшее время оказался спокоен, если бы не чёртов вечер в подземелье Слизерина. Сырой холод, знакомый запах и ощущение, будто я влезла в шкуру дикого зверя и теперь вынуждена жить в его логове, подчиняясь его законам. Я, Нотт и Забини расселись на диване, и чтобы не слушать их похотливый, тупой галдёж о том, у кого из когтевранок круглее жопа, а у кого из пуффендуек сочнее сиськи, я утыкаюсь в «Ежедневный пророк», пытаясь вчитаться в сводки о новых правилах торговли мантикорными шипами. Но слова расплываются перед глазами. В ушах, поверх их голосов, стоит тот тихий, вдохновенный смех из-за двери подсобки. И всё же я прерываю чтение и перестаю дышать, когда Нотт, отхлебнув из своей склянки что-то зелёное и вонючее, выпаливает следующее: — Драко, ты же не забыл, что у нас завтра вечеринка? — Он щёлкает пальцами перед моим носом. — Эй, земля вызывается? Ты вроде как главный по развлечениям. Или новая… стрижка, — он ехидно тыкает пальцем в мою коротко остриженную голову, — лишила тебя не только волос, но и мозгов? Воздух в лёгких застывает. Вечеринка. В подземелье Слизерина. Я знаю, что это значит. Огненная вода, которая валит с ног. Тёмная маггловская музыка. И всё то, что происходит потом, в полумраке, за плотно задернутыми балдахинами и в заброшенных классных комнатах. Мне становится плохо от одной мысли. Но это его тело. И это его обязанность. И если я откажусь… — Забыл? — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал презрительно и скучающе. — Я просто пытался стереть из памяти прошлые, учитывая уровень кретинизма некоторых гостей. — Я бросаю взгляд на Забини, который как раз пытается балансировать пустой склянкой на лбу. Забини усмехается, не открывая глаз. — О, не скромничай, Малфой. Именно на твоих вечеринках происходит самое… интересное. Помнишь, как в прошлый раз эта рыжая когтевранка… — Заткнись, — я обрываю его резче, чем планировала. Потом беру себя в руки. — Ладно. Будет вечеринка. Обычный формат. Сказав это, я чувствую, как что-то ёкает внутри. — Кстати, о гриффиндорцах, — Нотт наклоняется ко мне, и его дыхание пахнет мятой и чем-то металлическим. — Твоя новая пассия, эта Грейнджер… она в последнее время выглядит так, будто готова на всё. Особенно после того, как ты её… как там… «пригласил на свидание». — Он делает похабные кавычки в воздухе. — Не думаешь позвать? Будет весело посмотреть, как всезнайка пытается не упасть лицом в пунш после первого же глотка огненной воды. Или… как она будет делать другие вещи. Во мне всё холодеет. Он намекает на то, чтобы привести меня. Его, в моём теле, сюда. Это была бы идеальная месть с моей стороны. Или с его. Я запуталась. — Грейнджер не придет на сборище слизеринских ублюдков, — ворчу я, отворачиваясь к своему пророку, но газета в руках дрожит. — А ты попробуй, — вставляет Забини, наконец уронив склянку. Он садится, и его взгляд становится цепким, изучающим. — Скажи ей, что это… исследовательский проект. Изучение межфакультетных связей. Или просто посмотри на неё своими новыми, брутальными глазами и скажи «иди сюда». Девчонки сейчас сходят по тебе с ума, Драко. Даже Пэнси вчера ныла, что ты её выгнал. А эта… она же, по слухам, никогда ни с кем не была. Представляешь, какой приз? «Представляешь, какой приз?» — эхо прокатилось у меня в черепе, и внизу живота, в этом теле, что-то дрогнуло — низкое, тёмное, чуждое чувство. Не ярость. Не отвращение. Что-то вроде… любопытства. А что, если? Что, если привести его сюда, в это логово, и посмотреть? Посмотреть, как он, в моей шкуре, будет справляться? Как это тело, которое я знаю только изнутри, будет вести себя, когда его окружат, напоят, начнут трогать… Я резко встаю, отшвырнув газету. — Надоели. Иду спать. — Подумай над предложением! — кричит вдогонку Нотт. — Сделаем из неё королеву бала! Или хоть что-то в этом роде! Я иду к спальне, но в ушах звенит. Вечеринка. Привести её. Королева бала. Это ловушка. Очевидная. Но… что, если это моя ловушка для него? Что, если он согласится? Придумаю, как заманить его? А потом… а потом посмотрю. С позиции хозяина. С позиции него. Рука сама тянется к двери спальни, но я замираю, чувствуя, как в груди бьётся чужое, возбуждённое сердце. Боже, что со мной происходит? Это его мысли. Его пошлые, грязные инстинкты. Они просачиваются в меня, как яд. Но когда я ложусь в кровать и закрываю глаза, передо мной встает не образ разгневанной Гермионы Грейнджер. Встает образ его — в том дурацком платье, с растрёпанными волосами, с глазами, полными вызова. Стоящей посреди подземелья Слизерина. Окружённой. Смотрящей прямо на меня. И я понимаю, что уже не знаю, кто кого ловит в эту ловушку. И страшнее всего то, что часть меня — не его часть, а моя собственная, та, что выросла за эти дни из злости, стыда и этого чёртова, всепроникающего возбуждения, — ждёт этого. Ждёт продолжения.