Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Вот и наступил этот день, а точнее — этот вечер, когда должно стать ясно, насколько идиотской, беспросветной и самоубийственной была идея согласиться на это безумие. Я стою на пороге общей гостиной Слизерина, и моё дыхание застревает где-то в груди, не в силах протиснуться через сузившуюся глотку. За полчаса знакомое мрачное помещение превратилось в нечто среднее между борделем для особо извращённых гоблинов и стрип-клубом, сошедшим с ума от обилия тёмной магии. Стены, обычно украшенные гобеленами с гербами, теперь завешены неоновыми вывесками, мерцающими ядовито-розовым и кислотно-зелёным светом, на которых пульсируют похабные фразы, выведенные летучими чернилами: «Целуй так, как любишь. Трахай так, как ненавидишь», «Глотни глубже — здесь тонут ангелы», «Твоя добродетель — наш любимый десерт». Воздух густой, неподвижный, пропитанный едким дымом дешёвых маггловских сигарет, сладковатым паром от курительниц с подозрительными благовониями и тяжелым, тёплым запахом тел — множества тел. Их много. Слизеринки, которых я привыкла видеть надменными и холодными, теперь в коротких, трепещущих при каждом движении юбках и блестящих, почти не существующих топиках, обнажающих плоские животы и наглые взгляды. Их губы — яркие, красные, фиолетовые пятна в полумраке. Парни… Забини щеголяет в разноцветной гавайской рубашке, расстёгнутой до самого низа живота, демонстрируя гладкую, накачанную грудь. Нотт, обычно похожий на тень, преобразился в нечто из маггловского клипа: огромная футболка с черепом, обрезанная до самых плеч, обнажающая мускулистые, покрытые татуировками руки, и толстая серебряная цепь на шее, поблёскивающая в такт музыке. А на остальных… я даже и смотреть не смею. И повсюду — горы алкоголя. Бутылки с огненной водой, фляги с взрывным элем, странные склянки с переливающейся жидкостью. И в центре всего, как алтарное подношение, — знаменитый коктейль Тео, мутно-зелёный, пузырящийся, от которого, как известно, с первого глотка отключаются не только ноги, но и половина мозга, а с третьего — начинают вылезать наружу самые потаённые, самые стыдные желания. И над всем этим — маггловская музыка. Громкая, агрессивная, с бешеным битом, который не играет, а рвёт стены, бьётся в висках, входит в резонанс с пульсацией вен и заставляет тела двигаться невольно, судорожно, будто в припадке. Я замираю на пороге, чувствуя, как эта волна дикости, пошлости и чистого, неразбавленного разврата накрывает меня с головой. Во мне борются два чувства. Первое — глубокое, физиологическое отвращение. Это всё противно моей сути, всему, во что я верю. Второе… — это тёмный, щекочущий интерес. Интерес того, кто смотрит на мир из чужой шкуры. Интерес учёного, наблюдающего дикое племя в его естественной среде обитания. И, чёрт побери, интерес этого тела, которое уже начало откликаться на ритм, на запахи, на откровенные взгляды, которые скользят по мне. — Драко! Наконец-то! — Забини отделяется от толпы, подходит, и его рука тяжело ложится мне на плечо. Он пахнет алкоголем, потом и чем-то резким, возбуждающим. — Ты выглядишь… напряжённо. Расслабься. Это же твой праздник. Он суёт мне в руку холодный, запотевший бокал с тем самым зелёным коктейлем. — Выпей. Быстро. Тео поклялся, что сегодняшняя партия — шедевр. От неё не только крылья вырастают, но и хвост. Я смотрю на бокал, потом окидываю взглядом комнату. Ищу его. Среди этого безумия. И не нахожу. Я медленно подношу бокал к губам. Вкус отвратительный — сладкий, с горькой химической ноткой и послевкусием пепла. Но я делаю глоток. Ощущаю, как жар растекается по пищеводу, ударяя в голову. — Вот так! — одобрительно кричит Забини, а после тащит меня на диван со словами — Идём, сыграем, — и я поддаюсь, потому что выхода, по правде говоря, и нет. Сопротивляться — значит выпасть из роли, а выпасть из роли сейчас — всё равно что раздеться догола посреди этого шабаша. Мы падаем на кожаную обивку, пропитанную запахом старых грехов и нового алкоголя, и ко мне сразу же, без спроса, как будто это её законное место, усаживается на колени какая-то когтевранка. Судя по её нахальной, привычной улыбке и тому, как её пальцы сразу находят моё плечо, они с Малфоем когда-то явно творили дела, о которых мне даже думать противно. У неё тёмные волосы, заплетённые в хитрые косы, и глаза цвета лесного омута — пустые и жадные одновременно. Она закидывает ногу на ногу, и её короткая юбка задирается ещё выше, а всё гибкое и настойчивое тело прилипает ко мне. Одна её рука запускается в мои короткие, ощетинившиеся волосы — её пальцы скользят по коже головы, и это ощущение настолько противно и отвратительно, что у меня сводит желудок. Я не касаюсь её. Мои — его большие, сильные руки — лежат неподвижно по обе стороны дивана, будто одеревенев. Но нужно играть роль. Нужно изображать того, для кого это — обычный вечер, лёгкая забава. Я просто замираю, стараясь дышать ровно, глядя почти из-за её груди в дымную мглу, но она чувствует мою скованность и лишь тихо смеётся, проводя ногтем по моей щеке. Забини хлопает в ладоши, растянувшись в улыбке до ушей. — Ну что ж, сладкие! Время для нашей любимой бутылочки! О, чёрт. Из-под низкого стола он извлекает пустую бутылку от огненной воды — тёмно-зелёное, гранёное стекло, которое блестит в неоновом свете, как ядовитый кристалл. Он с торжествующим видом кладёт её на стол. Правила этой дурацкой игры я знаю: крутят бутылку, на кого укажет горлышко — тот целует того, на кого указывает донышко. Я в жопе. Но прежде чем Забини успевает запустить этот адский волчок, Нотт выдыхает что-то среднее между свистом и сдавленным… — Ахуеть. — Звук настолько непривычен для его обычно ядовитого спокойствия, что я, следя за направлением его замершего взгляда, как и все остальные, поворачиваю голову к входу. И замираю. На пороге, в арке, залитой мерцающим розовым светом от неоновой надписи «ГРЕХИ ВХОДЯТ БЕСПЛАТНО», стою я. Вернее, стоит он. В моём теле. Одетый в какое-то неприлично лёгкое, короткое платье бордового оттенка. Ткань — тонкий, струящийся шёлк — облегает каждый знакомый мне изгиб так, будто её нарисовали на коже. Платье едва прикрывающими плечи бретелями, а его длина… Боже. Оно едва прикрывает то, что должно быть прикрыто. На ногах — чёрные, выше колен гетры и лаковые туфли на шпильках, от которых мои ноги кажутся бесконечно длинными, а походка — той самой, развратной качающейся походкой, которой он меня показывает. Мои каштановые, всегда непослушные волосы — убраны в якобы небрежный, но нарочито соблазнительный,высокий хвост из которого выбиваются две пряди, падающие на лоб и тянутся вниз, к груди. Он стоит, слегка склонив голову, с моим лицом, на котором играет не моё выражение, а его — хищная, самоуверенная, пьяная от власти усмешка. Он смотрит прямо на меня. На меня, сидящего с когтевранкой на коленях. В комнате воцаряется тишина. Даже музыка будто приглушается на секунду. Все глаза прикованы к нему. К этой пародии на меня, на стерву-всезнайку, превращённую в королеву ночи. Когтевранка на моих коленях замерла, её пальцы перестают двигаться в моих волосах. Забини медленно опускает бутылку. Нотт не моргает. А он делает первый шаг вперёд. Шпильки отчётливо цокают по каменному полу, разрезая тишину. Он идёт через комнату, и толпа расступается перед ним, как перед призраком или божеством. Его взгляд не отрывается от меня. В этих — моих глазах — я вижу всё: и насмешку, и вызов, и какое-то дикое, торжествующее веселье. «Смотри», — говорят эти глаза. — «Смотри, во что я превратил тебя». Он останавливается в паре шагов от дивана. Его — мои губы, алые, влажные — растягиваются в улыбке. — Простите, что опоздала, — говорит он моим голосом, но таким томным, таким медовым, с такими неприличными интонациями, что я чувствую, как по спине бегут мурашки. — Что-то задержалась. Вы ведь не начали без меня? Он бросает взгляд на бутылку, потом на когтевранку у меня на коленях, и в его взгляде мелькает что-то быстрое, острое — что-то вроде… ревности? Нет, это невозможно. Это должно быть презрение. Но выглядит это так, будто я, его телом, изменила ему. — Грейнджер, — наконец выдавливаю я, и мой— его голос звучит хрипло, как будто я только что пробежала километр. — Ты… прекрасно выглядишь. — О, спасибо, — он делает игривый реверанс, и платье трепещет, обнажая ещё больше кожи. Сволочь. — Старалась для особого случая. — Его глаза блестят. — А ты, как вижу, уже… развлекаешься. Когтевранка на моих коленях наконец приходит в себя. Её рука плотнее обвивает мою шею. — Драко, а ты нас не познакомишь со своей… новой подружкой? — её голос звучит сладко, но с ядом на кончике. Он медленно переводит взгляд на девушку. Улыбка не сходит с его лица, но в глазах появляется лёд. — Подружкой? — переспрашивает он мягко. — О, милая, я не подружка. Я — приглашение. Которое, кажется, уже принято. Не так ли, Драко? Он смотрит на меня. И в этом взгляде — целый мир угроз, обещаний и какой-то чёрной, интимной игры, в которую играем только мы двое. Игра, правила которой мы пишем кровью, похотью и этим безумным, необратимым обменом. Я сижу, с когтевранкой на коленях, в теле моего заклятого врага, и смотрю на себя, превращённого в самую опасную и желанную версию того, кем я никогда не была. И понимаю, что бутылка на столе — это детская забава. Настоящая игра только началась. И кон её будет тогда, когда один из нас перестанет узнавать себя в зеркале окончательно. Он проходит к Забини, и с той же наглой, кошачьей грацией и протискивается между Тео и Блейзом, устраиваясь прямо напротив меня. Его взгляд не отрывается от меня и этот простой факт заставляет всё внутри сжаться в ледяной комок. Засранец. — Фууух… — выдыхает Забини, растягивая звук, его взгляд бегает между мной и «мной» с неподдельным, животным азартом. Он вскидывает бровями, и на его лице расцветает улыбка предвкушения. — Ну что ж, красавицы и уроды… поехали? Его рука с силой щёлкает по горлышку. Бутылка взвизгивает, закручиваясь на столе, и её зелёное стекло сливается с неоновым светом в одно ядовитое пятно. Время замедляется. Я не дышу. Моё внимание раздваивается: я вижу крутящийся волчок и одновременно — его лицо, моё лицо, всего в двух метрах. Он откинулся на спинку дивана, одна его рука лежит на коленке Забини с непринуждённой фамильярностью, от которой меня тошнит. На его губах — всё та же усмешка. Раз. Три. Семь оборотов. Грохот музыки, смех, шёпоты — всё это отдаляется, превращается в белый шум. Есть только воющий стеклянный цилиндр, замедляющий свой бег. Он катится мимо юбки какой-то слизеринки, проскакивает мимо коленки Нотта… И останавливается. Горлышко указывает на девушку, сидящую на углу дивана — рыженькую, пухлую, из Пуффендуя, с испуганно-возбуждёнными глазами. Донышко — на парня из Слизерина, старшекурсника, которого я видела на тренировках, с каменным лицом и слишком быстрым взглядом. В комнате на секунду воцаряется тишина, а потом взрывается рёв одобрения, свист и аплодисменты. Девушка краснеет до корней волос, но в её глазах — вспышка азарта. Парень нехотя, но с видом человека, который не станет нарушать неписаные правила, поднимается. — Ну давай, сладкая, не тяни! — кричит кто-то сзади. Они встречаются в центре круга, возле стола. Она неуверенно, он — с показной небрежностью. Их губы смыкаются. Это не нежный поцелуй. Это влажный, громкий, демонстративный акт, полный фальши и вместе с тем — какой-то грязной искренности. Слюна блестит у них на губах, когда они наконец разъединяются под оглушительный вой толпы. А я сижу и чувствую, как что-то закипает во мне. Не от поцелуя. От осознания. Это — правила. Примитивные, похабные, но незыблемые здесь. И следующий виток может остановиться на ком угодно. На мне. На нём. Нас на наших местах. Забини, сияя, как ёлка, снова хватает бутылку. — Огонь! Кто следующий на жертвенный алтарь? Он снова крутит её. Стекло завывает. Мои глаза встречаются с его глазами. В его глазах нет уже и намёка на усмешку. Там — тот же холодный, аналитический ужас, что и у меня. Он тоже понял. Мы оба — в зоне поражения. И тот факт, что мы ненавидим друг друга, не имеет для этой бутылки никакого значения. Бутылка замедляется. Проклятая зелёная ось вращения клонится… клонится… проходит мимо Нотта… замедляется прямо между нами… И останавливается. Горлышко смотрит прямо на меня. А донышко — прямо на него. Тишина, которая на этот раз воцаряется в комнате, глухая, давящая, звенящая. Даже музыка из колонок кажется приглушённой. Все взгляды, десятки пар глаз, полных похоти, злорадства и дикого интереса, прикованы к нам. К Драко Малфою и Гермионе Грейнджер, сидящим друг напротив друга в самом сердце змеиного логова. Забини медленно выдыхает дым, которым он только что затянулся, и его улыбка становится широкой, непотребной, торжествующей. — Ох, ебааааа… — тихо произносит он. — Вот это поворот. Он смотрит на меня. Потом на него. — Мистер Малфой. Мисс Грейнджер. — Блейз делает театральную паузу. — Ваша очередь. Сидящая на мне девушка, осознав весь сюрреализм и накал момента, молча, почти с опаской, соскальзывает с моих коленей. Пространство, которое она занимала, теперь заполняется ледяным, электрическим вакуумом. Я не двигаюсь. Не могу. Каждый мускул в этом чужом, мужском теле скован не волей, а чистым, животным параличом, как перед прыжком в пропасть. Но он — может. И он это делает. Он медленно встаёт. Платье шелестит, обтягивая каждую знакомую мне и одновременно бесконечно чуждую сейчас линию. Он делает два шага, и каждый из них отдаётся в моих висках тяжёлым, густым ударом. Потом он садится мне на колени — лёгкий, гибкий, но всем своим весом, всем своим присутствием утверждая новую, немыслимую реальность. Мы смотрим друг на друга. Сначала — молча. В этом взгляде — вся наша война: ножницы, волосы на полу, проколотое ухо, сетчатые колготки, пыльная кладовка, этот дурацкий бордовый бархат. И где-то в глубине — отзвук того шёпота в кабинете астрономии, того совместного падения в бездну. Он наклоняется, его губы почти касаются моих, и его дыхание, пахнущее чем-то сладким и запретным, смешивается с моим. — Попалась, малышка, — выдыхает он моим же голосом, но настолько тихо, что эти слова — будто острый шип, вонзившийся прямо в мозг. Это не угроза. Это признание того, что мы оба в ловушке, из которой нет выхода, кроме как проваливаться дальше, глубже. И прежде чем я успеваю сделать вдох, — он припадает к моим губам. И это — самое странное, самое извращённое чувство за всю эту безумную неделю. Я чувствую свои губы. Мягкие, полные, знакомые до каждой микроскопической трещинки. Но они движутся с такой настойчивостью, такой уверенной, требовательной силой, которой у меня никогда не было. Он не целует — забирает. Захватывает. Его рот горячий, влажный, и он заставляет мой открыться, поддаться этому ритму, который диктую не я, и даже не он, а какая-то тёмная, общая для нас обоих энергия. По мне пробегают мурашки — не одна волна, а целая серия, от копчика до затылка. Я чуть наклоняю голову, уже не сопротивляясь, а углубляя поцелуй. Это движение — предательское, инстинктивное, исходящее из глубины того самого тела, в котором я сейчас нахожусь. Его язык проскальзывает внутрь, и мой встречает его. Переплетаются. Находят знакомые изгибы, будто всегда знали дорогу. Вкус — странный, двойной. Вкус моей помады и его — моей — слюны. Вкус огненной воды и чего-то ещё, чистого и горького одновременно. Мы не можем оторваться. Это не просто поцелуй. Это поглощение. Это попытка через слияние губ и языков добраться до сути, до той самой искры, что поменяла нас местами, и либо потушить её, либо разжечь до пожара. И от этой близости, от этого немыслимого соединения самого с собой, но через другого, у меня в штанах твердеет. Стремительно, болезненно, не оставляя места для сомнений. Да, это странно. Это чудовищно. Да, на нас все смотрят. Я слышу свист, приглушённые возгласы, хриплый смех Забини где-то совсем рядом. Но всё это — где-то там, за толстым, звуконепроницаемым стеклом. Потому что нам — потому что мне — слишком хорошо, чтобы остановиться. Моя рука сама, без приказа, поднимается и впивается в его — мои — волосы, сбивая небрежный хвост. Каштановые пряди рассыпаются по моим пальцам. Другая рука обвивается вокруг талии, прижимая это хрупкое, изящное в бархате тело плотнее к себе. К нему. Я слышу, как он тихо стонет прямо мне в рот, и этот звук, мой собственный голос, но окрашенный совсем другими, низкими, похотливыми нотами, заставляет всё внутри сжаться ещё сильнее. Мы дышим в одну точку, нос к носу, разбитые, растерянные, побеждённые и торжествующие одновременно. И в этом поцелуе, на глазах у всего нашего позорного, похотливого мира, нет больше Малфоя и Грейнджер. Есть только два существа, безнадёжно запутавшихся в паутине из плоти, ненависти и чего-то третьего, что с каждым мгновением становится всё очевиднее, всё невыносимее и… всё неизбежнее. Он отрывается от моих губ, кажется, спустя минуту, а может, вечность — время в этом проклятом подземелье потеряло всякий линейный смысл, скрутившись в спираль, на витках которой остались только мы, только этот поцелуй и эта липкая, тягучая тишина между нами. Влажный, вкусный, неприличный звук — чмоканье разъединяющихся губ — эхом отскакивает от нас, и я смотрю, как наша общая слюна тонкой серебряной нитью тянется за ним, обрывается, падает ему на губу. Он слизывает её языком и просто смотрит на меня своими новыми глазами, в которых плещется нечто торжествующее. И судя по улыбке, которая медленно, с какой-то кошачьей ленцой расползается по его губам, он всё чувствует. Каждую пульсацию крови в том месте, которое сейчас, под тканью его парадных брюк, живёт своей, отдельной, бесстыдной жизнью. Каждый сбитый вдох, каждую дрожь в руках, которые всё ещё помнят структуру моего тела. И всё же он встаёт. Плавно, как поднимается дым над потухшей сигаретой. Оправляет короткую, бордовую, бархатную юбку одним отточенным, почти небрежным движением бедра, от которого у меня перехватывает дыхание. И идёт на своё место. Протискивается между Ноттом и Забини, садится, скрещивает ноги, берёт бокал со стола и делает маленький, изящный глоток. Как ни в чём не бывало. Как будто только что не вылизал мне рот до самого горла на глазах у всей слизеринской швали. Все свистят, хлопают, улюлюкают. Кто-то кричит «Давай ещё!», кто-то — «Грейнджер, ты богиня!». Забини хлопает в ладоши так, будто аплодирует финалу оперы. Нотт присвистывает и поднимает бокал в мою сторону с уважением, которого я никогда в его глазах не видела. А я лишь хлопаю глазами. Сижу, как истукан, с каменным стояком под ширинкой и ватными коленями, и пытаюсь вспомнить, как вообще дышать без его языка во рту. Губы горят. Подбородок влажный. В голове — белый шум, сквозь который пробивается одна-единственная, навязчивая мысль: «Что это было, блядь? И почему я хочу, чтобы это повторилось?» — Это было ахуительно, — выдыхает Забини, и в его голосе слышно неподдельное, почти эстетическое наслаждение. Он даже не смотрит на бутылку, он смотрит на нас — переводя взгляд с меня на него и обратно, будто мы два экспоната в его личном музее извращений. — Но я тоже хочу кого-нибудь засосать. Хватит монополизировать разврат, капитан. Его рука снова ложится к горлышку бутылки. Стекло взвизгивает, начиная свой безумный танец. Я смотрю на эту зелёную, крутящуюся молнию, и где-то в груди зарождается холодное, липкое предчувствие. Бутылка всё ещё вертится, а я уже знаю — чем это кончится. Потому что в этой игре нет случайностей. Есть только мы. И наша неспособность остановиться. Я поднимаю взгляд на него. На себя. На девушку в бордовом платье, которая смотрит на вращающееся стекло с той же ледяной, обречённой усмешкой. Наши глаза встречаются. В них — всё то же. Страх. Жажда. Бессилие перед неизбежностью. Бутылка замедляется. Медленно, мучительно, дразняще. Горлышко ползёт по кругу, проходя мимо Нотта, мимо какой-то блондинки, мимо пустого бокала… И останавливается. На мне. Донышко — на мне. Горлышко — на нём. Забини медленно поднимает бровь. Его улыбка становится шире, если это вообще возможно. — Ну надо же, — говорит он почти шёпотом, в котором слышно неприкрытое, животное торжество. — Какая занятная закономерность. Правила есть правила, детки. Он снова смотрит на меня, потом на него. И разводит руками, как фокусник, завершающий самый удачный трюк в своей жизни. — Ваша очередь. Ещё раз.