Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Смотреть на то, как она сосётся с Кайлой, той самой девчонкой, что вечно сидит у меня на коленях при каждой вечеринке, разваливается с видом законной собственности, запускает руки в мои волосы и дышит в ухо пошлостями, которые я даже не запоминаю, — а теперь, мать его, сидит и на ней, на моём теле, и это зрелище прожигает мне глаза калёным железом — это выше моих сил. Они в углу дивана, в полумраке, отгородившись от всего этого бедлама невидимой стеной из чужой близости. Кайла — гибкая, тёмная, с этими вечными косами и нахальной улыбкой — прижимается к моему телу так плотно, будто хочет вплавиться в него, стать его частью. Её рука лежит на моей талии, пальцы поглаживают ткань рубашки — моей рубашки, которую Грейнджер натянула сегодня вечером, даже не подумав. А её губы… накрывают мои губы. Её, блядь. Которые я знаю лучше, чем свои собственные теперь. Которые я целовал десять минут назад. Которые всё ещё хранят привкус её страха и моей злости. Хах. И кто это говорил «Я не лесбиянка»? Десять минут назад она смотрела на меня моими глазами и выдавала этот перл с таким видом, будто защищает последний бастион своей ориентации. А теперь… теперь она позволяет этой… Кайле делать то, что я сам делал с ней, но в десять раз нежнее, в десять раз интимнее, и, кажется, получает от этого удовольствие. Я вижу, как мои пальцы сжимаются на талии Кайлы, как моё тело подаётся навстречу, как мой язык отвечает на этот чёртов поцелуй. И вообще… какого хера я ревную? Вопрос повисает в воздухе, отравленном дымом и тестостероном, и я не нахожу на него ответа. Ни одного, мать его, рационального ответа. Это же Грейнджер целуется с девушкой в моём теле! Это моё тело, мои губы, мои руки, моя талия, которую она позволяет трогать этой пронырливой сучке. Но за всем этим — она. Её мозги. Её решения. Её, мать её, свободная воля. И эта воля сейчас выбирает не меня. Выбирает Кайлу. Выбирает поцелуй с кем-то, кто не я. По идее, я должен ржать, должен злорадствовать, должен мысленно аплодировать этому цирку — смотрите, все, наша правильная всезнайка теперь развлекается с когтевранской шлюхой на потеху слизеринской публике. Но от этого внутри, в этой дурацкой, тесной, женской грудной клетке, что-то разрывается на куски. Я чувствую, как ревность — ебучая, липкая, удушающая ревность — сжирает меня заживо. Она ползёт по венам, смешиваясь с огненной водой, которую я только что влил в себя, разъедает желудок, поднимается к горлу горькой, обжигающей волной. Я сжимаю стакан так, что он, кажется, сейчас лопнет. Сука. Я стою, упираясь спиной о холодный камень у камина, и делаю очередной залпом глоток с огненным коктейлем Нотта. Зелёная жидкость обжигает пищевод, вышибает слезу, но не приносит ни хрена облегчения. Только сильнее разжигает этот пожар внутри. Я смотрю, как Кайла отрывается от моих губ, как она что-то шепчет на ухо моему лицу, как моё лицо — с её выражением, с её проклятой, нежной улыбкой — отвечает ей. Краем глаза вижу, как Забини подмигивает мне с другого конца дивана, тыкая пальцем в эту картину и скалясь в своей обычной самодовольной ухмылке. Ему-то весело. Ему-то похер. Блять, а что я могу сделать? Подойти? Вырвать эту дрянную шваль из её — моих — объятий? Устроить сцену на глазах у всех, окончательно добив остатки репутации Малфоя-психа, который уже неделю ходит то бабой, то мужиком, то с рваными патлами, то с дыркой в ухе, то в женском платье? Или… сесть самому? Ну, знаете, такой вариант: подойти, отодвинуть Кайлу локтем, усесться к Грейнджер на колени и сказать: «Прости, дорогая, но это место занято. Постоянно». Звучит, конечно, эффектно. Но после того, как я наорал на неё в спальне, после всех этих «это игра», после того, как хлопнул дверью и оставил её одну — после всего я имею хоть какое-то право на это? Ну не знаю. Я снова смотрю на них. Кайла уже почти лежит на ней, её рука скользит по моей груди, по моим плечам, и Грейнджер — в моём теле — не просто позволяет, она отвечает. Жадно. Глубоко. Так, как целовала меня всего десять минут назад. Те же движения языка, тот же наклон головы, та же дрожь ресниц. Боже. Это как смотреть в кривое зеркало, которое показывает не твоё отражение, а то, как ты мог бы быть с кем-то другим. После того разговора, где она сказала, что это всё игра… Воспоминание бьёт под дых. И этот её взгляд, когда я уходил, — такой пустой, такой чёртовски спокойный, будто она уже всё для себя решила. Только до ужаса сводит скулы. Челюсти сжаты так, что, кажется, сейчас треснут зубы — её зубы, блять. Но я знаю. Я же вижу. Это всё специально. Каждый её жест, каждый этот показной, нарочитый поцелуй — это мне. Это месть. Это вызов. Это её способ сказать: «Ты хотел играть, Малфой? Хорошо. Посмотрим, кто кого переиграет». И знаешь что? Это работает. Потому что я сейчас готов расшибить этот бокал об голову Забини, просто чтобы заглушить ту дикую, неконтролируемую ярость, что кипит в крови. И одновременно — готов упасть на колени, подползти к ней и просить, умолять, вымаливать прощение за то, что посмел так закончить этот разговор. И вот. Грейнджер в моём теле слегка поворачивает голову, не отрываясь от губ этой суки. Наши взгляды встречаются. В её глазах ни капли раскаяния. Только холодное, ледяное торжество пополам с какой-то дикой, отчаянной болью, которую она так старательно прячет за этой маской. «Что, Малфой?» — говорит она моим глазами, но я будто слышу голос, в котором звучат её же интонации. — «Тебе не нравится, как я играю?». Сука. Это выстрел в упор. Я чувствую, как земля уходит из-под каблуков. Весь зал, вся эта пьяная, развратная толпа перестаёт существовать. Есть только она. В моём теле. С вызовом в глазах. И Кайла, которая, кажется, вот-вот поймёт, что здесь происходит что-то не то. И тут я чувствую сбоку чьё-то пьяное, тёплое дыхание, обжигающее мою — её — шею, отчего по коже бегут мурашки, не имеющие ничего общего с удовольствием, скорее с животным, инстинктивным «какого хера?». А после — голос, липкий, разбавленный коктейлем: — Эй, Грейнджер, отдыхаешь? Поворачиваю голову и встречаюсь с глазами Кормака Маклагена. О, боги. Этого только не хватало. Эта тупая, самодовольная рожа, которая вечно пускает слюни на Грейнджер в Большом зале, теперь нависает надо мной в полумраке слизеринской вечеринки, и его зрачки — два чёрных, маслянистых пятна, расползшихся на пол-лица от зелья Тео. Он стоит слишком близко. Его тяжёлая и потная рука ложится на стену рядом с моим плечом, зажимая меня в ловушку между камином и его бычьей тушей. — Скучаешь? — его голос звучит как скрип несмазанной телеги, и от него разит перегаром так, что у меня желудок делает сальто. — А я смотрю, ты сегодня весь вечер одна. Драко, этот придурок, всё с этой… как её… Кайлой? — он кивает в сторону дивана, где она, в моём теле, сейчас вжимается в ту самую наглую когтевранку, и их языки сплетаются в неприличном, демонстративном танце, от которого у меня сводит челюсть. — Бросает такую девушку? Непорядок. Я сжимаю стакан с коктейлем так, что, кажется, стекло сейчас треснет. Внутри всё кипит, бурлит, разъедает изнутри этой тупой, иррациональной ревностью, которую я даже не имею права испытывать. Это она. Грейнджер. Целуется с девушкой. В моём теле. И это она говорила мне «я не лесбиянка»? Ах ты ж маленькая лживая… — Маклаген, — мой — её голос звучит ровно, холодно, почти как у меня самого, когда я разговариваю с особо тупыми слизеринцами. — Отвали. Я не в настроении. Но он не слышит. Или ему плевать. Он наклоняется ещё ближе, его рука сползает со стены мне на талию, пальцы сжимаются, впиваются в кожу. — Да брось, детка, — тянет он, и его лицо приближается к моему. — Я же вижу, как ты на меня смотришь. Все эти годы в библиотеке… я знаю, что ты хочешь. Просто боишься признаться. А сейчас — самое время. Никто не узнает. Драко занят, Поттер где-то в обнимку с Уизли, а я… я умею быть очень убедительным. Меня выворачивает наизнанку. От его слов, от его дыхания, от этой ситуации. Я чувствую, как внизу в её животе что-то сжимается, но не от желания, а от чистого, концентрированного отвращения. И вместе с тем где-то в глубине моего — её — пьяного мозга щёлкает тумблер. А почему бы и нет? Она целуется с этой девицей, чтобы позлить меня? Хочет доказать, что ей всё равно? Что я для неё — просто игра? Отлично. Я тоже умею играть. Я покажу ей настоящую игру. Пусть посмотрит, как её тело, в котором сейчас сижу я, будет отвечать на ласки этого идиота. Пусть посмотрит и подавится своей тупой ревностью. Боль. Я хочу причинить ей боль. Такую же, какую она причинила мне, когда целовалась с этой Кайлой у меня на глазах. Такую же, какую чувствую я каждый раз, когда вижу её с кем-то другим, даже если этот «кто-то другой» — я сам в её душой. Я поднимаю глаза на Маклагена. В них — её глазах — сейчас, наверное, плещется такое безумие, что он даже слегка отшатывается. Но я уже принял решение. — Убедительным, говоришь? — мой её голос звучит хрипло, с вызовом. Я делаю последний глоток коктейля, чувствуя, как огненная волна разливается по пищеводу, добивая остатки здравого смысла. — Ну давай, покажи. Я швыряю пустой стакан в камин, и он разбивается с звоном, который тонет в общем гвалте. Я хватаю Маклагена за дурацкий галстук и притягиваю к себе. Его глаза расширяются от неожиданности, на губах расползается сальная, победная ухмылка. — Ого, — выдыхает он. — Грейнджер, ты… — Заткнись, долбач — обрываю я и впиваюсь в его губы её губами. Это отвратительно. Его рот на вкус как пепельница, которую вымачивали в прокисшем пиве. Его язык лезет внутрь с тупой, бычьей настойчивостью, и я чувствую, как его рука скользит по моей — её спине, прижимая меня к этой потной, огромной туше. Меня тошнит. Каждая клетка её тела вопит от отвращения. Но я не останавливаюсь. Потому что краем глаза, сквозь пелену блевотного поцелуя, я вижу её. Она — в моём теле, с моим лицом — замерла на диване. Кайла всё ещё пытается привлечь её внимание, но она смотрит только на нас. В её глазах такая ярость, такое бешенство, такое неподдельное, жгучее пламя, что у меня внутри всё ликует. «Что, Грейнджер?» — мысленно кричу я ей через всю комнату. — «Нравится? Чувствуешь то же, что и я, когда ты лапала эту девицу? Добро пожаловать в ад, малышка. Здесь тесно, но мы как-нибудь поместимся». Я углубляю поцелуй, зарываюсь рукой в сальные патлы Маклагена, прижимаюсь к нему всем её телом, чувствуя, как его член упирается мне в бедро. Меня выворачивает наизнанку. Но я улыбаюсь — её губами, прямо в его вонючий рот. И смотрю только на неё. На её — моём лице — буря. Губы сжаты в тонкую линию, кулаки сжаты, в глазах — обещание медленной и мучительной смерти. Именно это мне и нужно. Пусть знает, что играть можно вдвоём. И что я, мать его, умею это делать не хуже. Маклаген отрывается от моих губ с влажным, чмокающим звуком, от которого у меня желудок совершает ещё одно сальто, и подносит свой вонючий, пропахший пойлом рот к моему уху. Я чувствую его горячее, липкое дыхание на своей шее, чувствую, как его рука сползает ниже по моей спине, сжимает ягодицу сквозь тонкую ткань платья, и всё внутри меня кричит: «Щас я тебе, сука, въебу». Но я не бью. Я смотрю через его плечо на неё. — Сладкая, — шепчет он мне в ухо, и это слово в его исполнении звучит как пощёчина, как плевок, как самое грязное ругательство, которое только можно придумать. — Давай уединимся? Я знаю тут одно место. Никто не найдёт. Я смотрю на Грейнджер. Она застыла на диване, Кайла что-то шепчет ей на ухо, обвивая руками её шею, но она не видит её. Она видит только нас. Её зрачки расширены до уровня космоса, в них плещется такая буря, что я почти физически чувствую этот ураган на своей шкуре. Губы приоткрыты, будто она хочет что-то крикнуть, но слова застряли где-то в горле, перекрытые спазмом ярости, того, что я делаю в её теле и… ревности. Да, чёрт возьми, именно ревности. Той самой, что разъедает меня изнутри последние двенадцать минут. И я ехидно улыбаюсь. Её губами, её лицом, но с моей, мальфоевской, ядовитой, самоубийственной усмешкой. Я смотрю прямо в её — мои глаза и медленно, смакуя каждую букву, отвечаю этому придурку: — Давай. Маклаген расплывается в такой победной, самодовольной улыбке, что у меня челюсть сводит от желания врезать по этой тупой роже. Но я сдерживаюсь. Потому что эта игра — не с ним. Она с ней. И ставки в ней — наше всё. Он хватает меня за руку своей потной, огромной лапищей и тащит за собой, сквозь толпу танцующих тел, мимо Нотта, который провожает нас понимающим, маслянистым взглядом, мимо Забини, чей рот открывается в немом «ну ни хера себе», мимо всей этой пьяной, развратной массы, которая даже не замечает, что происходит нечто большее, чем просто очередная интрижка на вечеринке. Я иду за ним. Платье — этот проклятый бордовый бархат — липнет к вспотевшим бёдрам, каблуки цокают по каменному полу, отдаваясь эхом в пустом коридоре, куда он меня тащит. Я не оборачиваюсь. Я знаю, что она смотрит нам вслед. Я чувствую этот взгляд, прожигающий дыру между лопатками. И от этого чувства — смесь триумфа, ужаса — у меня подкашиваются колени. «Прощай, девственность Грейнджер», — проносится в голове пьяная, истеричная мысль. И следом, тут же, ледяной удар осознания: «Что ты, блять, творишь, Малфой? Это же её тело! Ты собираешься отдать его этому… этому…». Но я уже не могу остановиться. Это как лететь с метлы в штопор, когда земля несётся навстречу, и ты знаешь, что разобьёшься, но дёргать за рычаги уже поздно. Остаётся только смотреть в глаза смерти и надеяться, что будет не слишком больно. Маклаген толкает какую-то дверь. Мы врываемся в пустой, тёмный класс. Пахнет пылью, старыми зельями и… свободой. Или ловушкой. Я не знаю. Он разворачивается ко мне, его глаза горят животным, тупым предвкушением. — Ну, Грейнджер, — тянет он, расстёгивая свою дурацкую рубашку. — Я же говорил, что буду убедительным. Я смотрю на него. На эту потную, красную рожу. На эти руки, которыми он сейчас будет трогать её тело. И во мне что-то ломается. Не в голове, не в сердце, а где-то глубже, там, где живёт тот самый древний, хищный инстинкт, который говорит: «Это моё. Не смей. Никогда. Никому». — Стой, — говорю я. И её голос звучит так, что даже он замирает на полпути к пуговицам. — Не раздевайся. — Что? — он тупо хлопает глазами. — Ты же сама… — Я сказала стой, — я делаю шаг вперёд, и теперь уже я в сантиметре. В её глазах, наверное, плещется такое безумие, что он отступает на шаг. — Сядь. Он садится на край учительского стола, как нашкодивший пёс. А я медленно, смакуя каждое движение, задираю подол этого дурацкого платья выше, обнажая её ноги в чёрных чулках. — Ты хотел меня, Маклаген? — мой голос течёт мёдом, но в этом мёде — яд. Чтоб ты сдох, ублюдок. — Ты хотел меня все эти годы? Смотрел на меня в библиотеке, дрочил на меня по ночам, представлял, как я буду под тобой? Он часто кивает, сглатывая слюну, его глаза готовы вылезти из орбит. — Так смотри, — шепчу я, проводя рукой по её бедру, по её колену. — Смотри и запоминай. Потому что это всё, что ты получишь. Сегодня. Завтра. Никогда. Он открывает рот, чтобы возразить, но я резко наклоняюсь к нему, хватаю за подбородок, сжимаю так, что кости, наверное, трещат. — Ты никогда её не получишь, — шиплю я ему в лицо. — Ни сегодня, ни в этой жизни. Потому что она — моя! Была моей с того момента, как мы поменялись телами. И будет моей, даже когда всё вернётся обратно. А ты — просто тупое, жалкое пятно на её карме, которое я сотру. Я отпускаю его и отступаю. Он сидит, разинув рот, с красным отпечатком моих — её пальцев на подбородке. В его глазах — полнейший, абсолютный ахуй и непонимание. — А теперь вали, — говорю я спокойно. — И если ты хоть пикнешь кому-то о том, что здесь было, я сделаю так, что твоя жизнь превратится в ад. Он кивает, вскакивает и вылетает из класса быстрее, чем гонимый бладжером. Дверь хлопает, и я остаюсь один. В темноте. В её теле. С бешено колотящимся сердцем и одной единственной мыслью: «Что я только что сделал? И почему мне так… хорошо?». Но ответ приходит сам собой. Я посмотрел в глаза своему чудовищу — ревности — и не сбежал. Я использовал его. И теперь я точно знаю, что моё — значит моё. И ни один Маклаген, ни одна Кайла, ни даже сама Грейнджер, когда захочет сбежать, не смогут этого изменить. Я поправляю платье, провожу рукой по волосам и выхожу в коридор. Мне нужно затеряться. Хоть на мгновение исчезнуть.