Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я сижу в тёмной нише на ступеньках вот уже полчаса, томно, с какой-то обречённой грацией потягивая сигарету, которую стрельнул у какого-то прыщавого старшекурсника из Пуффендуя, даже не спросив имени, — просто выхватил из пачки, пока тот пялился на мои — её ноги в этих дурацких чулках. Закидываю голову назад, чувствуя, как длинные, кудрявые пряди касаются спины, и выпускаю дым в холодный воздух подземелья. Сквозь мутное, древнее стекло окна видно только чёрное озеро — тяжёлая, свинцовая гладь, в которой тонут все звёзды, все надежды и весь этот грёбаный вечер. Да, Грейнджер. Прости. Снова не удержался. Снова наговорил херни, снова сорвался, снова сделал больно — ей, себе, нам обоим. И теперь сижу здесь, в её теле, с её лёгкими, в которые затягиваю этот ядовитый дым, и чувствую себя последним подонком. Хотя кто бы сомневался. Издалека, из-за пары поворотов, доносится приглушённый гул вечеринки — эти идиоты забыли наложить заглушающие чары, и теперь каждый вопль, каждый пьяный смех эхом разносится по каменным коридорам Хогвартса. Ну, пусть молятся, чтобы Снейп не проснулся. Потому что если этот старый хрыч выползет из своего кабинета и застукает их за этим шабашем, им будет такая пизда, что даже моему отцу не снилась. Хотя, может, оно и к лучшему. Пусть горят в аду все эти ублюдки, которые смотрели на нас сегодня как на цирковых обезьянок. Я затягиваюсь снова, чувствуя, как никотин разгоняет кровь, и усмехаюсь. Горько, криво, одними уголками её губ. Усмехаюсь над собой, над ней, над всей этой ситуацией, которая из чёрной комедии превратилась в греческую трагедию с элементами порно. И снова вспоминаю Грейнджер. Как она смотрела на меня, когда я уходил с Маклагеном. Этот взгляд — в моих глазах, мать его, в моих собственных глазах — я не забуду никогда. Там была не просто злость. Там было что-то такое… такое живое, такое настоящее, что у меня до сих пор всё переворачивается внутри, когда я прокручиваю эту картинку. Она готова была разрыдаться. Растерзать. Сжечь дотла. И в этом было столько страсти, столько неё, что я, кажется, впервые за весь этот кошмар почувствовал себя живым. А потом я позволил этому придурку увести себя. Позволил себе сделать вид, что мне плевать. Чуть не позволил его потным рукам лапать её тело. Идиот. Какой же я идиот. А теперь я здесь. Курю. И думаю о ней. Сигарета дрожит в пальцах — её тонких, изящных пальцах с чернильным пятном на указательном. Что она сейчас делает? Злится? Плачет? Или, может быть, уже нашла себе новую «Кайлу», чтобы окончательно добить меня? Нет. Эта мысль обжигает сильнее, чем дым в лёгких. Не надо. Пожалуйста. Я знаю, что не имею права, что сам во всём виноват, что наговорил ей про «игру» и про то, что мне плевать. Но мне не плевать, Грейнджер. Мне, сука, не плевать. Я тушу окурок о каменный пол, вдавливая его каблуком её туфли, и откидываю голову назад, глядя в тёмный, сырой потолок. В груди — пустота и боль. Та самая, которую я так тщательно прятал за матами, за цинизмом, за этим дурацким поведением. Та самая, которая называется… Нет. Не произноси. Даже мысленно. Но она уже там. Стучит в висках, разъедает изнутри, требует выхода. Любовь. Чёртова, проклятая, невозможная любовь к той, кто сейчас ненавидит меня в моём собственном теле. К той, кто, возможно, никогда не простит мне сегодняшней ночи. К той, без которой я, кажется, уже не могу дышать. Я закрываю глаза. И в темноте передо мной снова она. Её лицо с мокрыми от слёз глазами, с дрожащими губами. И её шепчущий голос: «Малфой, не надо…». — Прости, — шепчу я в пустоту. — Прости меня, придурка. Где-то вдалеке всё ещё гремит вечеринка. Где-то там, среди этого бедлама, осталась она. И я знаю, что должен вернуться. Должен найти её. Должен сказать ей всё, что не сказал тогда. Потому что если я не скажу сейчас, то, когда мы вернёмся в свои тела, будет уже поздно. Я встаю, поправляю это дурацкое платье, одёргиваю юбку, которая всё норовит задраться. В голове гудит от выпитого, но мысли — странно — становятся только яснее. Иду. Туда, где она. Туда, где моё сердце, которое, оказывается, давно уже не моё. Грейнджер, держись. Я иду. И если ты меня не убьёшь с порога — я расскажу тебе всё. А если убьёшь — что ж, туда мне и дорога. Потому что без тебя мне всё равно не жить. И тут мимо, шатаясь и цепляясь друг за друга, плетётся какая-то пьяная парочка — кажется, из Когтеврана, — и их пьяный, нечленораздельный трёп врезается мне в уши, как нож: — Ты видел, как Малфой грохнулся? А до этого сидел, бутылку из рук не выпускал, глаза пустые… — Да он ваще в щи! — подхватывает парень, и их пьяный смех разрывает тишину коридора. — Я такого Малфоя ещё не видел. Красивый, конечно, даже пьяный, но… жалкий какой-то. Прямо размазня. Блять. Слово взрывается в голове, как петарда, сметая всю мою напускную философию, все мысли о прощении и покаянии. Она напилась. Утопила моё тело в алкоголе. Из-за меня. Из-за того, что я устроил этот цирк с Маклагеном. Я срываюсь с места. Эти чёртовы каблуки, на которых я едва держался весь вечер, теперь кажутся кандалами. Я лечу по коридору, спотыкаясь, чуть не падая, хватаясь за стены, чтобы удержать равновесие. Дурочка. Мысль хлещет по мозгам, как плетью. Неужели ты решила напиться до полусмерти из-за того, что подумала, будто я реально лишу тебя девственности с этим вонючим Маклагеном? Блять. А ведь это же так и выглядело со стороны. Я, в её теле, ухожу с мужиком, который давно на неё облизывается. Я позволяю ему себя лапать. Я почти соглашаюсь на всё. И она, в моём теле, сидит и смотрит на это. И не знает, что я в последний момент сбежал. Не знает, что я сидел на ступеньках и курил, думая о ней. Она видела только уход. Только предательство. Господи, Малфой, как же я тебя ненавижу. За то, что не можешь просто подойти и сказать. За то, что делаешь больно вместо того, чтобы признаться. Я ненавижу тебя ещё больше. Скидываю нахрен туфли — эти дурацкие лодочки на шпильках, которые я у кого-то позаимствовал, — и оставляю их позади, посреди коридора. Пусть лежат, пусть их кто-нибудь найдёт, мне плевать. Босые ноги ступают по холодному камню, и этот холод отрезвляет, заставляет бежать быстрее. Я лечу вперёд, к тому месту, откуда доносится гул вечеринки, туда, где осталась она. В голове — каша из страха, отчаяния и какой-то дикой, животной нежности. Что она с собой сделала? Насколько сильно напилась? Не натворила ли глупостей? Не обидел ли её кто? Если кто-то тронул моё тело, пока она в нём — я убью. Эта мысль приходит и уходит, оставляя после себя ледяную, холодную решимость. Я влетаю обратно в гостиную. Здесь всё то же безумие — дым, музыка, полуголые тела, только градус веселья, кажется, спал. И первое, что я вижу — это оно. Моё тело. Моё, мать его, тело, которое лежит на диване совершенно безжизненно развалившись, как мешок с костями, с откинутой головой и приоткрытым ртом. Надо мной нависли Блейз и Тео, и их физиономии выражают такую смесь веселья и лёгкой паники, будто они только что случайно убили фамильного эльфа и теперь не знают, куда спрятать труп. Я подлетаю к ним меньше, чем за секунду. — О, Грейнджер! — Забини поднимает голову и растягивается в своей фирменной ухмылке, от которой меня всегда подташнивало, а сейчас особенно. — Уже повеселилась с Маклагеном? Быстро ты. Он что, разочаровал? Я всегда говорил, что этот бык только мычать умеет, а не… Эти слова добивают меня окончательно. Внутри всё закипает, смешиваясь с тем ужасом, который я испытал, услышав про «грохнувшегося Малфоя». — Что он пил? — мой — её голос звучит так злобно, так требовательно, что даже Тео, этот вечно невозмутимый гад, слегка отшатывается. — Мой коктейль, — отвечает он, и в его голосе слышится неподдельное удивление, смешанное с гордостью алхимика за своё творение. — Удивительно, но его ещё никогда так не уносило. Обычно Драко держится минимум три порции, а тут… — он пожимает плечами, кивая на пустой стакан, стоящий на полу рядом с диваном. — Выпил один — и готов. Может, новая партия действительно удалась? Я смотрю на пустой стакан. Потом на своё тело. Потом на этих двух идиотов, которые, кажется, даже не понимают, что происходит. У меня в голове проносится ураган мыслей, одна страшнее другой. Коктейль Тео. Эта дрянь, от которой у нормальных людей крышу сносит напрочь, а у тех, кто никогда не пил — а она, чёрт возьми, никогда не пила в своей жизни крепче сливочного пива, и даже тыквенный сок пьёт с видом профессора, дегустирующего амброзию, — у таких людей эта дрянь может вызвать всё что угодно: от комы до остановки сердца. — Вы… вы… — я задыхаюсь. Слова застревают в горле. Я смотрю на своё лицо, такое беззащитное, такое чужое и одновременно такое её, и чувствую, как внутри всё разрывается на части. Я опускаюсь на колени прямо на пол, рядом с диваном, и протягиваю её дрожащую, холодную руку — к своему лицу. Касаюсь щеки. Кожа горячая, но дыхание — слабое, поверхностное. — Грейнджер, — шепчу я её голосом, и в этом шёпоте столько всего, что я сам себя не узнаю. — Ты что творишь, дурочка… Забини и Тео переглядываются. В их взглядах — недоумение, смешанное с чем-то похожим на понимание. Но им не понять. Никто не поймёт. Только мы двое. — Эй, — Забини кладёт руку мне на плечо, и я дёргаюсь, как от удара. — Грейнджер, ты чего? Он просто перебрал. Проспится, утром будет жить. — Блейз, — говорю я, не оборачиваясь. — Несите его в комнату. В моём голосе столько стали, столько малфоевской, ледяной власти, что они, кажется, даже не удивляются. Только переглядываются, пожимают плечами и, пошатываясь, послушно выполняют. Забини и Нотт, эти два придурка, которые ещё минуту назад ржали над моим бессознательным телом, вдруг становятся серьёзными — видимо, мой тон не оставляет пространства для шуток. Они подхватывают моё тело под мышки и за ноги, кряхтят, матерятся, но тащат. А я иду рядом, на босу ногу — чёртовы туфли остались где-то в коридоре, и теперь подошвы её ног чувствуют каждый камешек, каждую неровность холодного камня, но мне плевать. Я смотрю только на неё. На своё лицо, бледное, безжизненное, с размазанной помадой на губах, которую она, видимо, не стёрла после того, как целовалась с этой Кайлой. На свои волосы, стриженные её руками. На свои руки, безвольно болтающиеся в такт шагам этих двух идиотов. — Осторожнее, мать вашу! — рычу я, когда голова моего тела чуть не ударяется о косяк двери. Забини только отмахивается, но придерживает. Мы входим в коридор, ведущий к спальням. Гул вечеринки остаётся позади, здесь немного тише, и слышны наши шаги и моё сбитое дыхание. В голове — каша из мыслей, страха, ненависти к себе и к ней одновременно. Дурочка. Ну зачем? Зачем ты это сделала? Неужели ты правда поверила, что я… что я мог… Блять. — Быстрее, — шиплю я, хотя понимаю, что быстрее уже некуда. Нотт спотыкается, но удерживает равновесие. — Осторожней, придурок! Наконец, дверь в мужскую спальню. Забини толкает её ногой, и мы вваливаемся внутрь. Здесь темно, только слабый свет из окна, но я вижу кровати, разбросанные вещи, и — мою кровать. Третью справа. И они, пыхтя, укладывают моё тело на знакомый матрас. Голова падает на подушку, руки раскинуты в стороны. Она выглядит… как труп. Бледный, красивый, но абсолютно неживой труп в моём обличье. — Всё, валите, — командую я, и в моём голосе столько стали, что Забини только хмыкает, но послушно отступает. — Грейнджер, ты бы тоже… — начинает он, но я обрываю его взглядом. — Вон, я сказала. Они переглядываются, но уходят. Дверь закрывается с тихим щелчком, и мы остаёмся вдвоём. Я — в её теле, в этом дурацком платье, и дикой головной болью от выпитого коктейля. И она — в моём теле, без сознания, с ровным, но каким-то слишком тихим дыханием. Я подхожу к кровати, сажусь на край, и я снова тянусь рукой к лицу. Пальцы касаются разгоряченной кожи. От неё разит алкоголем, но она дышит. Жива. Пьяна в стельку, но жива. — Грейнджер, — шепчу я, и в этом шёпоте — всё. И злость, и страх, и эта проклятая нежность, которую я не могу контролировать. — Грейнджер, очнись. Пожалуйста. Тишина. Только её — моё дыхание, слишком ровное, слишком спокойное для той бури, что сейчас творится у меня внутри. Я ложусь рядом и прижимаюсь к её — своему телу. Чувствую, как под моей грудью бьётся сердце. Медленно, но ровно. — Прости, — выдыхаю я в своё плечо. — Прости меня, идиота. Я не должен был. Ни уходить, ни говорить такую чушь. Ни заставлять тебя это видеть. Я зарываюсь лицом в её — свои волосы, пахнущие дымом, алкоголем и чем-то ещё, её, родным. И в этой тишине, в этой темноте, рядом с ней, я наконец позволяю себе просто быть. Быть тем, кем я стал за эту неделю. Тем, кто любит её. Даже если она никогда не узнает. Даже если завтра всё вернётся на круги своя. Я закрываю глаза. И остаюсь с ней. До утра. До того момента, когда она очнётся и, возможно, выцарапает мне глаза. Или, может быть, не выцарапает. Может быть, мы наконец поговорим. По-настоящему. А пока — просто лежать. Просто дышать с ней в одном ритме. Просто быть рядом. Потому что это единственное место, где я хочу быть.