Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я не остался. Не смог. Просто представил, каким будет её — моё лицо когда она очнётся утром в моей постели, в моём теле, с моими руками, с моим похмельем, и увидит рядом меня — в её теле, в этом дурацком платье, с размазанной помадой, и поймёт, что я всю ночь её обнимал. Представил этот взгляд — смесь ужаса, благодарности и полного непонимания, как нам теперь из этого выбираться, — и не выдержал. Ушёл. В Гриффиндор. В её башню. В её постель. Оставив её там, в мужской спальне Слизерина, в надежде, что о ней позаботятся Забини с Ноттом. Хотя, если честно, кто позаботится о них после этой дикой пьянки? Они теперь будут неделю переваривать этот цирк. Это утро началось как всегда. По-обычному. Те же женские голоса, которые не несут ничего, кроме надоедливости, — Лаванда что-то визжит про сон, Парвати её поддакивает, и этот треск в ушах хуже любой похмельной боли. Те же лица: Поттер и Уизли идут рядом, но держатся на расстоянии, косятся, перешёптываются, явно вспоминая моё «признание» и ожидают нового подвоха. Им и невдомёк, что сегодня я слишком вымотан, слишком зол, слишком всего, чтобы выкидывать новые номера. И тот же класс трансфигурации, в который я вхожу не в своём образе — ну, то есть, конечно, в своём, но не в том, в котором привык, — и сажусь не за свою парту. А за её. За парту Гермионы Грейнджер, которую теперь занимаю я. Место у окна, идеальный порядок, ни одной лишней пылинки, стопка книг, заложенных закладками, и этот запах — её запах, который я теперь узнаю из тысячи. Я опускаюсь на стул, чувствуя, как на мне скрещиваются взгляды, и пытаюсь сделать вид, что мне плевать. Но что-то не так. Я кожей чувствую это: на меня озираются, шепчутся, пускают смешки, прикрывая рты ладонями. Когтевранцы на своей стороне заинтересованно вытягивают шеи, гриффиндорцы отводят глаза. Даже Поттер смотрит как-то странно — не с подозрением, а с… жалостью? Какого хрена происходит? Я верчу головой, пытаясь поймать хоть одну фразу, но они слишком тихие. Чувствую, как закипает раздражение — её раздражение, которое теперь во мне сидит так же прочно, как моя похоть. И когда я опускаю взгляд на парту, на гладкое дерево, которое Грейнджер, наверное, полировала до блеска, я открываю рот от чистого, абсолютного ахуевания. На её парте, где она выводила формулы и писала конспекты, неровными, глубокими буквами, выцарапанными, видимо, кончиком ножа или палочкой, начертано одно слово. Одно-единственное, но ёмкое, как удар в солнечное сплетение: «ШЛЮХА». — Твою мать, — выдыхаю я её голосом, и в этом выдохе — вся моя ненависть к себе, к этому дню, к этим людям, ко всему на свете. Я провожу пальцами по буквам, чувствуя, как глубоко они врезаны. Это не сотрёшь просто так. Это останется. Как проколотое ухо. Как моя обкорнанная башка. Как всё, что мы успели натворить друг с другом за эту неделю. — Нравится, Грейнджер? — шипит кто-то сзади, и я оборачиваюсь. Какая-то девчонка из Когтеврана, которую я даже не знаю, смотрит на меня с гаденькой улыбкой. — Теперь все знают, какая ты на самом деле. Я подрываюсь с места и вылетаю из класса, громко хлопнув дверью так, что стекла в рамах жалобно звенят, а профессор МакГонагалл, кажется, что-то кричит вслед, но её голос тонет в гуле крови, пульсирующей в висках. Несусь по коридорам не зная куда, её ноги сами несут этот чужой, поджарый, налитый яростью организм. В голове — белый шум, сквозь который пробивается одна-единственная, пульсирующая, как открытая рана, мысль: какой ублюдок это сделал? Кто посмел? Кто прикоснулся своими грязным руками к парте Грейнджер? Кто нацарапал это слово? Пиздец. Полный, тотальный, оглушающий пиздец. Я пролетаю мимо заброшенного женского туалета на третьем этаже, и что-то заставляет меня резко затормозить. Звук. Да, Плакса Миртл ревёт бесконечно, это её туалет, её вечный, ноющий, призрачный плач, который давно стал частью хогвартского белого шума. Но это — другой плач. Живой. Настоящий. Такой, от которого у меня внутри всё переворачивается и падает в ледяную пропасть. Я сдаю назад спиной, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу. Делаю глубокий вдох, пытаясь унять эту дрожь, и вхожу. В нос ударяет запах сырости, застарелой магии и чего-то ещё, горького, солёного — слёз. А после я замираю, как вкопанный, потому что вижу своё тело. Оно сидит на полу, прислонившись спиной к холодной стене кабинки, и опустило голову в ладони. Мои ладони. Длинные, бледные пальцы зарылись в мои волосы, и плечи вздрагивают в такт беззвучным рыданиям. Чёрт. Я срываюсь с места, подбегаю и опускаюсь перед ней на колени, прямо в лужу, в какую-то мерзость, даже не замечая этого. Мои — её руки — тянутся к ней, но застывают в воздухе, не решаясь коснуться. — Грейнджер, что случилось? — голос звучит хрипло, сдавленно, с такой интонацией, которой я сам от себя не ожидал. В нём нет ни сарказма, ни злости, ни этой дурацкой защиты. Только страх. Чистый, концентрированный, животный страх за неё. Она отрывает руки от лица. Медленно, будто это движение стоит ей нечеловеческих усилий. Поднимает на меня голову с моим лицом, но сейчас на этом лице такое выражение, что меня физически тошнит. Она в слезах. Это не просто злость. Это ненависть. Чистая, беспримесная, выжигающая дотла ненависть вперемешку с разочарованием, направленная прямо в меня. В её глазах плещется такая бездна боли, презрения и ледяного бешенства, что я чувствую, как под ложечкой всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Ты, — выдыхает она моим голосом, и в этом одном слове — целый мир обвинений. — Ты, Малфой. Это всё из-за тебя. — Я? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Что я сделал? Грейнджер, я не… — Не прикасайся ко мне! — она шарахается от моей протянутой руки, вжимаясь в стену, и в этом движении столько ужаса, столько отвращения, что у меня останавливается сердце. — Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я не видела? Вся школа знает, что Гермиона Грейнджер — шлюха, которая готова на всё! Она срывается на крик — мой крик, низкий, надрывный, полный такой агонии, что стены туалета, кажется, вибрируют. Её кулаки сжимаются, бьют по каменному полу, и я вижу, как на костяшках выступает кровь, но она не замечает. — Как ты мог, Малфой? — продолжает она, и её голос срывается на хрип. — Как ты мог со мной так поступить? Она замолкает, зажмуривается, и из-под её — моих ресниц снова текут слёзы, оставляя мокрые дорожки на моих скулах. — Сегодня утром, — шепчет она, — когда я очнулась в твоей постели, там уже все говорили. Обсуждали сколько я беру за… за час. Меня выворачивает наизнанку. Я чувствую, как к горлу подкатывает желчь, как всё внутри сжимается в комок от осознания того, что я натворил. Я хотел поиграть? Я хотел отомстить? Я хотел сделать ей больно? Я добился этого. В стократном размере. И теперь её репутация, её имя, её жизнь — всё летит в тартарары, потому что я, эгоистичный, тупой, самовлюблённый ублюдок, решил, что это просто игра. — Грейнджер, — мой голос срывается. Я всё-таки касаюсь её — своего плеча, чувствуя, как под пальцами дрожит моё тело. — Грейнджер, прости. Я не думал… я не хотел… — Не хотел?! — она распахивает глаза, и в них — такая боль, что мне хочется провалиться сквозь землю. — А чего ты хотел, Малфой? Поиграть? Позабавиться? Доказать, что я такая же, как все? Что я готова на всё ради внимания? Ты добился. Я теперь шлюха. И это тело, — она с отвращением смотрит на мои — свои руки, теперь будут помнить не как Гермиону, а как ту, что… ту, что… Она не договаривает. Захлёбывается слезами, закрывает лицо ладонями, и плечи её сотрясаются в беззвучных рыданиях. Я сижу рядом с ней на холодном, грязном полу и чувствую себя последним ничтожеством. Я, Драко Малфой, который всегда гордился своим умением контролировать ситуацию, разрушил жизнь единственному человеку, который… который стал для меня всем. — Кто пускает эти слухи? — рычу я, игнорируя этот взгляд, игнорируя боль, которая разрывает мне грудь. — Говори, Грейнджер! Кто сказал это? Она сглатывает. Её — мой кадык дёргается. — Маклаген, — выдыхает она, и в этом слове — столько же яда, сколько во всей моей ненависти ко всем сейчас. Сука. Ну пиздец тебе, подонок. — Где он? — мой голос звучит тихо, страшно, так, как я умею, когда собираюсь убивать. — На тренировке по квиддичу, — её — мой голос дрожит, но в нём уже прорезается что-то ещё. Страх? За меня? Поздно, Грейнджер. Я срываюсь с места. Вскакиваю так резко, что колени хрустят, и бегу к выходу. Коридор, лестница, ещё коридор — я лечу, не чувствуя ног, не чувствуя этой дурацкой юбки, которая путается в ногах. В голове — только одно: Маклаген. Убить. Стереть. Уничтожить. — Малфой, стой! — её крик летит вдогонку, но я не остановлюсь. Не могу. Потому что если я сейчас остановлюсь, если дам себе время подумать, то осознаю, что вся эта ситуация — моя вина. Что это я своим идиотским решением уйти с ним дал ему повод. Что это я подставил её под удар. Но думать буду потом. Сначала — месть. Я вылетаю на улицу, и холодный ветер хлещет по лицу, раздувает подол юбки. Впереди — поле для квиддича. Там, на мётлах, летают эти придурки, даже не подозревая, что сейчас сюда ворвётся разъярённая фурия в теле Гермионы Грейнджер и устроит такой разнос, что они запомнят это на всю жизнь. Ну держись, гандон. Я иду к тебе. И боги пусть помогут тебе, если ты не спрятался. Потому что я не успокоюсь, пока не выбью из тебя всю дурь вместе с зубами. Ещё пару минут, и я добегаю до нужного места — поля для квиддича, залитого утренним солнцем, которое сейчас кажется мне не тёплым, а обжигающе-ядовитым. Половина игроков — сборная Слизерина стоит в кругу и что-то обсуждают, а после ржут. Здорово, гулко, с такими интонациями, от которых у меня внутри всё переворачивается. И я вижу его в центре. Маклагена. Эту тупую, самодовольную рожу, которая сейчас лыбится во весь рот, явно рассказывая подробности своего «великого подвига». Воздух в лёгких заканчивается, но мне плевать. Я врываюсь в круг, расталкивая локтями опешивших игроков, и мой — её голос — прорезает утреннюю тишину, как бензопила: — Эй, гандон! Мат её голосом звучит настолько нелепо, что на секунду мне самому хочется рассмеяться. Но не до смеха. На удивление, поворачиваются все. Даже те, кто стоял спиной. Двенадцать пар глаз уставились на меня — на Грейнджер, с растрёпанными волосами и бешеным взглядом. Я растягиваюсь в улыбке. Не доброй. Нет. Это улыбка хищника, который наконец добрался до горла жертвы. И некоторые от шока — или от абсурдности ситуации — начинают ржать в кулак. Пусть. Посмотрим, как они засмеются, когда я выбью из этого урода все его гнилые зубы. Я подлетаю к Маклагену и со всей силы толкаю его в грудь — её руками, её телом, в котором, оказывается, не так уж много физической мощи. Он даже не шатается. Отталкивается лишь на миллиметр, не больше. Его ухмылка становится шире, и это бесит меня ещё сильнее. — Какого хера ты всем говоришь, что у нас что-то было?! — ору я, и мой голос срывается на визг, но мне плевать. Пусть слышат. Пусть все слышат, что это враньё. — А с чего я должен говорить, что это не так, если я тебя вчера так жестко трахал, что ты даже свое имя забыла? Слова Маклагена врезаются в сознание раскалённым прутом, прожигая всё на своём пути — остатки самообладания, остатки здравого смысла. Я смотрю в его самодовольную, сальную рожу и вижу только одно: мишень. Он растягивается в улыбке, обнажая зубы, и я чувствую, как где-то сзади, за моей спиной, замирает она — в моём теле, с моим лицом, с моими глазами, которые сейчас, наверное, расширились от шока и ярости. Пацаны вокруг тянут своё тупое «Ууууу», хлопают друг друга по ладоням, и этот звук — как стая гиен, дорвавшихся до падали. Я в бешенстве. Не просто в ярости — в том самом, ледяном бешенстве, когда мир сужается до одной точки, до одного человека, до одного удара, который решит всё. — Трахал? — её голос звучит тихо, но в этой тишине, повисшей после его слов, его слышат все. Я делаю шаг вперёд, подхожу к Маклагену. Он нависает надо мной, как гора, но я смотрю снизу вверх с таким презрением, что даже эта гора должна почувствовать себя ничтожеством. — Ты? Меня? Я усмехаюсь её губами, её улыбкой, в которую я вкладываю всю ту ледяную, аристократичную насмешку, которую оттачивал годами в зеркале Малфой-Мэнора. — Да ты, гандон, даже член свой найти не мог. Кто-то из пацанов давится смешком, но тут же замолкает, потому что лицо Маклагена начинает медленно наливаться багровым. Его кулаки сжимаются. Он делает шаг ко мне вплотную, и я вижу в его глазах ту самую, животную, неконтролируемую ярость, которую сам испытывал секунду назад. — Закрой рот, шлюшка. Иначе я сам его тебе закрою кое-чем другим, — он хватает себя за член через спортивные штаны и начинает показушно, с мерзкой, самодовольной ухмылкой дёргать тазом и рукой, изображая, будто дрочит прямо тут, на поле, перед всей командой. Ебучий мудень. У меня в глазах темнеет. Не от страха, не от обиды — от бешенства, которое застилает всё вокруг красной, пульсирующей пеленой. Этот кусок дерьма стоит тут, перед всей командой, перед ней, и позволяет себе такое? Оскорбляет её. Её тело, в котором я сейчас стою. Её имя, которое он втаптывает в грязь своими гнилыми словами. И главное — он пиздит. Пиздит так нагло, при всех, наслаждаясь тем, как его дебильные дружки ржут и подкалывают. Да я его сейчас голыми руками разорву. Но я в её теле. Хрупком, слабом, безоружном. И даже моя ярость не добавит мне мышц. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как короткие ногти впиваются в ладони, и делаю шаг вперёд, готовый вцепиться ему в глотку зубами, если потребуется. — А ну повтори, — рычу я, и мой — её голос звучит низко, угрожающе, почти как мой собственный. — Повтори, что ты сказал, гнида. Маклаген усмехается, оглядываясь на своих приятелей, которые уже согнулись пополам от смеха. Он чувствует себя королём. Он уверен, что «Грейнджер» ничего ему не сделает. — Ой, ой, какие мы грозные, — тянет он, отпуская член. Он нависает надо мной, огромный, воняющий потом. — Слышь, мелкая, иди отсюда, пока я тебя прямо тут не выебал, как вчера. Хотя, судя по тому, как ты тогда текла, тебе только дай повод. Внутри меня всё взрывается. Я замахиваюсь её маленькой, тщедушной рукой, чтобы врезать ему по этому самодовольному ебалу, но он перехватывает моё запястье на полпути, сжимает так, что кости, кажется, хрустят. — Отпусти, — шиплю я, дёргаясь. — А то что? — он наклоняется, дыша мне прямо в лицо перегаром. — Что ты мне сделаешь, сучка? Я оглядываюсь. Она — в моём теле стоит в пяти метрах, бледная как смерть, сжав кулаки, но не двигается. В её глазах такая смесь ярости, боли и бессилия, что у меня сердце разрывается. Она не вмешивается. Потому что знает: если она ввяжется, всё станет только хуже. Если она начнёт драку я, сука, ничем не смогу помочь. Я разворачиваюсь к нему и всё, что я могу выдать, это… — Пошёл. На хуй. Ублюдок. Этот гандон только сильнее скалиться и, кажется, сейчас я вижу, как он поднимает руку, что ударить меня. Ударить её. — Руку убрал, — вдруг раздаётся голос сзади, и я чувствую, как хватка Маклагена слабеет. Обернувшись, я вижу себя стоящего прямо за моей спиной. В её глазах — смерть. Та самая, с которой я сам смотрел на врагов. — А ты че, впрячься за неё решил, Малфой? — лыбится Маклаген, отпуская меня. — Не ожидал. Думал, ты только за своим членом следишь, а не за бабами. Она делает шаг вперёд, загораживая меня собой. Это так странно — видеть своё тело, защищающее её тело. Внутри всё переворачивается. — Заткнись, — её — мой голос звучит низко, угрожающе. — Ещё одно слово, и я тебя так прокляну, что твой член отсохнет нахрен вместе с языком. Маклаген хохочет, но в его глазах уже мелькает неуверенность. Малфой — не тот, с кем стоит шутить, даже если он вроде как не в себе последнее время. — Ой, напугал, — он показушно отступает на шаг и продолжает лыбиться. — Ты, — её голос звучит тихо, но в этой тишине, наступившей после его выходки, его слышат все. — Считаешь себя большим героем? Девушку опозорить решил, чтобы свои тощие яйца перед друзьями потешить? Она делает ещё шаг вперёд. Ещё один. Вплотную к нему. Смотрит сверху вниз — моими глазами, и в них сейчас столько ледяной ярости, что даже он слегка сбавляет ухмылку. — А ну-ка, повтори, что ты там делал, — цедит она сквозь зубы. — Только смотри мне в глаза, сучонок. Он мнётся. Оглядывается на своих, ищет поддержки. Кто-то уже перестал ржать, кто-то смотрит с интересом — представление-то продолжается. Он открывает рот. Закрывает. В его глазах — паника. Он не знает. Он не знает, что сказать, потому что ничего и не было. Вокруг тишина. Даже ветер, кажется, стих. Все смотрят на него. На неё в моем теле. На эту сцену. — А знаешь, почему ты молчишь? — она наклоняется чуть ближе и шепчет, но так, чтобы слышали все. — Потому что ты конченный пиздабол. Она резко разворачивается и с силой, на которую только способно моё тело, бьёт его кулаком в солнечное сплетение. Красотка. Он взвывает, сгибается, хватается за живот, а она уже отступает, глядя на него сверху вниз с нескрываемым презрением. — Ещё раз, — говорит она громко, — ещё раз я услышу, что ты треплешь её и моим именем, я лично прослежу, чтобы твой член, которым ты тут так гордишься, оказался у тебя во рту. И поверь, я знаю пару заклинаний, которые сделают это очень медленно. Больно. И глубоко. Она разворачивается и идёт прочь, прямо сквозь строй остолбеневших игроков. Краем глаза видит — меня, стоящего в стороне с раскрытым ртом и глазами, полными обожания. — Пошли отсюда, — бросает она, проходя мимо, и хватает меня за руку, увлекая за собой. Мы уходим с поля, а за спиной — тишина. И только когда мы скрываемся за углом, доносится взрыв хохота — но уже не над нами, а над тем придурком, который остался стоять на поле, потирая живот и пытаясь придумать, как выкрутиться. Она останавливаюсь, прислоняется спиной к холодной стене и закрывает глаза. — Грейнджер… — мой голос звучит тихо, растерянно. — Не надо, — перебивает она, не открывая глаз. — Не говори ничего. — Спасибо, — шепчу я, и в этом шёпоте — столько всего, что у меня следом появляется дикое желание обнять её. Но я стою не двигаясь. Она открывает глаза. Смотрит на себя. На своё лицо, на котором только усталость, облегчение и гордость за неё. — Идём, — говорит она, снова хватая меня за руку. — Идём отсюда. Подальше от этого цирка. Мы уходим в замок, и я чувствую, как её пальцы — мои пальцы сжимаются. И в этом жесте — обещание. Или, может быть, просто благодарность. Но мне почему-то кажется, что это только начало.