Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Хлопок в ладоши вырывает меня из собственных мыслей, и я с трудом фокусирую взгляд на его — моём лице, всё ещё не в силах до конца поверить в ту абсурдность, в которую превратилась моя жизнь за последние несколько дней. Сижу на траве, поджав под себя его длинные ноги, обтянутые тренировочными штанами, и чувствую, как под его кожей медленно закипает паника от одних только слов, которые он сейчас произнесёт. — Итак, малышка… — он начинает расхаживать передо мной из стороны в сторону по зелёной, аккуратно подстриженной траве поля для квиддича, и эта картина — я в его теле, расхаживающая с деловым видом и называющая меня «малышкой» — настолько сюрреалистична, что у меня начинает непроизвольно дёргаться глаз. — Через неделю у нас турнир по квиддичу против Гриффиндора. И хочешь ты того или нет, но пока ты остаёшься в моём теле, тебе нужно поймать чёртов снитч и победить. Я сглатываю. В горле пересыхает мгновенно, будто я только что выпила песка вместо воды. Квиддич. Турнир. Снитч. Победить. Против Гриффиндора. Против моих друзей. В теле капитана Слизерина, который в прошлый раз, когда я пыталась летать, грохнулся с метлы на глазах у всей школы. — Ты… — мой — его низкий, с хрипотцой голос — срывается на смешок, в котором нет ни капли веселья. — Ты серьёзно? Малфой, я не умею играть в квиддич. Я вообще в него никогда не играла. Я даже на метле толком не летаю, я же гриффиндорка, у нас другие приоритеты, например, не убиться об землю! Он останавливается, поворачивается ко мне, и на его лице появляется такое выражение снисходительного превосходства, что мне хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Например, его же метлой. — Грейнджер, — говорит он тоном, каким обычно объясняют сложную тему тупым первокурсникам. — Во-первых, моё тело, в отличие от твоего, знает, что делать на метле. Это называется мышечная память. Тебе не нужно думать, просто делай. Во-вторых, если ты проиграешь этот турнир, я стану посмешищем всей школы. Мало того что я упал с метлы на тренировке, так ещё и проиграл Поттеру в официальном матче? — он морщится — моим носом, чёрт возьми. — Это будет катастрофа. Мой отец меня убьёт. Даже не так: он меня воскресит и убьёт снова. Я закрываю лицо его большими, грубыми ладонями и пытаюсь дышать. Спокойно, Грейнджер, спокойно. Это просто квиддич. Просто летать на метле. Просто поймать крошечный золотой шарик, который постоянно уворачивается, на высоте пятьдесят метров, под крики сотен людей, среди бладжеров, которые летят прямо в голову. Проще простого. — Я не могу, — выдыхаю я сквозь пальцы. — Малфой, я правда не могу. Ты не видел, что было на тренировке. Я чуть не убила Флинта, я чуть не убилась сама, я… я позор. Я не выиграю у Гарри. Он садится передо мной на корточки — в этих коротких шортах, которые так и норовят оголить мою задницу, но ему, кажется, плевать. Его — мои глаза смотрят на меня с такой странной смесью раздражения и… нежности? Нет, не может быть. — Слушай, — говорит он тише, и в его голосе пропадают командные нотки. — Я знаю, что ты не умеешь. Но у нас неделя. Целая неделя, Грейнджер. Я научу тебя. Каждый день, по несколько часов. Я буду гонять тебя так, что ты будешь чувствовать метлу продолжением своего — моего тела. Ты сможешь. Я поднимаю голову. Смотрю на него — на себя и вижу в своих глазах такую уверенность, какой у меня самой никогда не было. Даже когда я сдавала ЖАБА, я не была так уверена в успехе. А он — он просто сидит и смотрит на меня, будто не сомневается ни секунды. — Почему? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Почему ты так уверен? Он пожимает плечами обтянутыми тонкой тканью. Усмехается — моими губами. — Потому что ты — Грейнджер. Ты, блять, лучшая во всём, за что берёшься. Даже в том, что ненавидишь. Даже в том, что тебе не дано. Ты просто берёшь и делаешь, пока не получится идеально. Так что… — он поднимает, протягивает мне мою руку, — давай, малышка. Пора творить историю. Или ты хочешь, чтобы Поттер утёр мне нос? Я смотрю свою руку, которую он мне протягивает. И вдруг понимаю, что это не просто предложение помощи. Это — доверие. Он доверяет мне своё тело, свою репутацию, свой чёртов турнир. И, кажется, он прав: я не могу отказаться. — Если я проиграю, — говорю я, беря его за руку и позволяя себя поднять, — ты будешь должен мне новую книгу по древним рунам. Самую дорогую, какая есть во «Флориш и Блоттс». Он усмехается — широко, открыто, и на его — моём лице эта улыбка выглядит до неприличия сексуально. — Договорились. А если выиграешь, я попрошу что-нибудь… более интересное. Я закатываю глаза, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и пугающе приятное. — По рукам. А теперь, — я выдыхаю, — учи меня летать, Малфой. И, ради всего святого, постарайся, чтобы я не убилась. — Не обещаю, — подмигивает он, и мы вместе идём к раздевалкам, туда, где нас ждут мётлы, бладжеры и этот чёртов снитч, который через неделю решит всё. Война всё ещё продолжается. Но теперь мы в ней — на одной стороне. И это, пожалуй, самое страшное и самое прекрасное, что могло случиться. *** — Руки выше, Грейнджер! Ты не корову доишь, а на метле летишь! Я сжимаю его зубы и снова пытаюсь ухватиться за проклятую метлу так, как он показывает. Мои ладони скользкие от пота, а этот идиот стоит внизу, задрав голову, и орёт на меня моим голосом, сложив руки на груди в позе, которую я ненавидела все семь лет учёбы. — Я вообще-то делаю так, как ты сказал! — ору я в ответ, чувствуя, как метла начинает предательски вилять подо мной. — Это твоё тело не слушается! — Моё тело тут ни при чём! — он закатывает мои глаза, господи, это так странно. — Это ты в нём сидишь и дёргаешься, как первокурсница, которую впервые посадили на метлу! Расслабься! Почувствуй ритм! Метла — это продолжение тебя! — Метла — это кусок дерева с ветками! — визжу я, когда она делает резкий рывок в сторону. — Она не может быть моим продолжением, у меня и с собственным телом сейчас проблемы! Он смеётся. Заливисто, искренне, моим смехом, от которого у меня внутри всё переворачивается. И это бесит ещё больше. — Ладно, — говорит он, подходя ближе. — Слезай. Попробуем по-другому. Я с трудом приземляюсь, чуть не заваливаясь набок, и он тут же оказывается рядом. Его руки — мои руки ложатся мне на талию, разворачивая лицом к метле, которая торчит из земли. — Смотри, — его голос звучит прямо у моего уха, и от этого шёпота по моей спине бегут мурашки. — Ты слишком напряжена. Чувствуешь? — его пальцы сжимаются на моих плечах, продавливая мышцы. — Здесь — камень. Расслабь. Я пытаюсь. Правда пытаюсь. Но когда он стоит так близко, когда его дыхание касается моей шеи, когда его руки скользят по моим рукам, поправляя хват, — расслабиться невозможно. Совсем. — Вот так, — его пальцы переплетаются с моими на древке метлы, и я чувствую, как по венам разливается тепло. — Хват должен быть уверенным, но не мёртвым. Ты не душишь метлу, ты её… направляешь. О боже. Почему это звучит так… так неприлично? — А теперь садись, — командует он, и я послушно закидываю его длинную, тяжёлую ногу через метлу. Он всё ещё стоит сзади, его руки на моих бёдрах, и это прикосновение жжёт даже сквозь ткань тренировочных штанов. — Чувствуешь? — шепчет он. — Метла откликается. Она знает, что это моё тело. Просто дай ей команду. — Я не знаю, как давать команды метле! — шиплю я, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме его пальцев, которые слегка сжимаются на моих бёдрах. — Мысленно, Грейнджер. Просто представь, куда хочешь лететь. И тело сделает всё само. Моё тело умеет. Доверься ему. Довериться его телу. Звучит как начало порносценария, честное слово. Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Представляю, как мы взлетаем, как ветер бьёт в лицо, как метла слушается каждого движения… И мы взлетаем. Резко, неожиданно, так что я вскрикиваю его голосом и чуть не падаю. Но его руки по-прежнему на мне — на моих бёдрах, на моей талии, — и он сидит сзади, прижимаясь ко мне всем телом, и мы летим. — Молодец, — выдыхает он мне прямо в ухо, и от этого шёпота у меня скручивает его колени. — Видишь? Я же говорил. Теперь попробуй вираж. Чуть наклонись влево. Я наклоняюсь. Метла слушается. Мы плавно заходим в поворот, и я чувствую, как его грудь прижимается к моей спине, как его руки скользят выше, почти касаясь моей груди — его груди, боже, какая разница, — и от этого касания меня прошибает током. — Хорошо, — его голос хриплый, и я чувствую, как его дыхание учащается. — А теперь вправо. Быстрее. Мы делаем вираж, и центробежная сила вжимает меня в него, и я чувствую, как его — моё тело реагирует на эту близость. И, кажется, не только его. Чёрт. — Малфой… — начинаю я, но он перебивает. — Тихо. Не отвлекайся. Сосредоточься на полёте. Легко ему говорить. Он не чувствует того, что чувствую я. Этого жара, этой пульсации, этого сумасшедшего желания просто развернуться и… — А теперь пике, — командует он, и мы резко уходим вниз. Я вскрикиваю, ветер свистит в ушах, а его руки сжимаются на мне так, что, кажется, оставят синяки. Мы выравниваемся в последний момент, проносясь над самой травой, и я чувствую, как адреналин смешивается с чем-то ещё, очень опасным. — Отлично, — выдыхает он, и я чувствую, как его губы касаются моей скулы. Случайно? Нарочно? Я не знаю. Но от этого касания по моей коже бегут такие мурашки, что я готова взлететь без метлы. — Ещё? — спрашивает он, и в его голосе — столько обещаний, что у меня перехватывает дыхание. — Ещё, — выдыхаю я, и мы снова взмываем вверх, в этот холодный, прозрачный воздух, в этот безумный танец, где каждое движение, каждое касание, каждый вздох приближает нас к чему-то неизбежному. К чему-то, чего я боюсь и хочу одновременно. К чему-то, что изменит всё. К нему. — Чёрт, Грейнджер, — выдыхает он, и в его голосе — смесь удивления и гордости. — У тебя получается. — У нас получается, — поправляю я, и сама не верю, что сказала это. Он замолкает. Мы просто летим, он не отстраняется, не убирает руки. И в этой тишине, разрезаемой только свистом ветра, я чувствую то, что не могу объяснить словами. Что-то, что сильнее ненависти, сильнее вражды, сильнее всех этих глупых предрассудков. Мы падаем на траву одновременно. Он первый, я — сверху, потому что на вираже я перестаралась и мы просто рухнули в кучу-малу. Лежим, запыхавшиеся, мокрые от пота, и смеёмся. Он смеётся моим смехом, я — его хриплым, раскатистым, и это звучит так дико, так абсурдно, так прекрасно. — Ты… — начинает он, но не заканчивает, потому что я вдруг замечаю, как близко его лицо. Моё лицо. С моими глазами, которые сейчас смотрят на меня с такой странной, пугающей нежностью. Я замираю. Он замирает. Воздух между нами становится густым, несмотря на обширное место заполненное кислородом. — Малфой… — шепчу я. — Грейнджер… — отвечает он. И в этот момент, лежа в траве, переплетённые телами, которые нам не принадлежат, мы оба понимаем: всё уже не будет как прежде. И, кажется, это уже не так страшно.