Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

— Малфой, нет! Но он не слушает. Даже не думает слушать. Этот самовлюблённый, упрямый, невозможный гад, который решил, что раз уж мы теперь в одной лодке, то может командовать моим — его — телом как хочет. Он валит меня лицом вниз на свою — мою кровать, чёрт возьми, в моей гриффиндорской спальне, где в любой момент может появиться Джинни, Чжоу или кто похуже, — и я даже пикнуть не успеваю, как он уже усаживается сверху, прямо на моей пояснице, придавливая меня к матрасу весом моего собственного тела. Его бёдра сжимают мои, и я чувствую каждым сантиметром его тела, как он устраивается поудобнее, наклоняется и выдыхает прямо в ухо: — Это всего лишь массаж, малышка. Тебе надо расслабиться. Ты после тренировки забита так, что скоро задеревенеешь. Слава Мерлину, что все на занятиях. Гарри и Рон на зельях, Джинни на нумерологии, Лаванда где-то обжимается с Симусом. Вся башня пуста, только мы двое. Иначе эта картина — Гермиона Грейнджер верхом на Драко Малфое в спальне Гриффиндора — стала бы хитом школьных сплетен на ближайшие сто лет. И как я повелась на слова этого гада, который решил прогулять уроки, сославшись на то, что «нам надо тренироваться, Грейнджер, время не ждёт»? А после заманил меня сюда, в это логово, под предлогом «размять спину после падений»? Как, ну как? Он сказал: «Грейнджер, у тебя мышцы забиты после тренировки, тебе нужен массаж, иначе завтра не встанешь». А я, идиотка, подумала: «О, он прав, у меня всё болит, массаж — это хорошо». И пошла за ним как послушная овечка. Знала же, знала, что ничем хорошим это не кончится! — Слезь с меня, Малфой! — пытаюсь звучать грозно, но из его горла вырывается какой-то жалкий писк, потому что он уже впился пальцами в мои плечи, и это чертовски приятно. — Не дёргайся, — командует он, и его голос звужит с такой уверенной, почти гипнотической интонацией, что я замираю сама собой. — Лежи смирно и получай удовольствие. Ты же любишь, когда всё правильно. Он давит большими пальцами на точки вдоль позвоночника. И я чувствую, как его мышцы — те, что сейчас под кожей — буквально тают под этим нажимом. Боль, накопившаяся за часы тренировок, уходит волнами, разливается теплом где-то в глубине, и я невольно выдыхаю — долго, шумно, почти со стоном. — Вот так, — одобряет он. — Умница. Расслабляйся. Расслабляться. С ним. В его теле. На моей кровати. Легко сказать. Он двигается ниже, переходит на лопатки, и его — мои пальцы такие ловкие, такие знающие, что я начинаю подозревать, что он не впервые это делает. Круговые движения, нажимы, поглаживания — каждое касание отдаётся эхом где-то внизу живота, заставляя его тело реагировать так, как я не планировала. — Малфой… — мой голос звучит хрипло, предупреждающе. — Что? — он наклоняется ещё ниже, его дыхание щекочет шею. — Я делаю больно? Больно. Если бы. Мне хорошо. Слишком хорошо. Его — мои руки на моём — его теле, его вес, прижимающий меня к матрасу, наш запах, смешанный с потом и чем-то ещё — всё это вышибает остатки здравого смысла. Он спускается ниже, к пояснице, и я чувствую, как его пальцы находят особенно болезненный узел прямо над тазом. Я вскрикиваю его голосом и дёргаюсь, пытаясь уползти. — Тихо, — он давит сильнее, фиксируя меня бёдрами. — Это самое забитое место. Терпи. Я терплю. Сжимаю зубы, впиваюсь пальцами в подушку, и позволяю ему делать то, что он делает. Потому что, чёрт возьми, это работает. Боль уходит, мышцы расслабляются, и вместо неё приходит что-то другое — тягучее, тёплое, пульсирующее в самом низу его живота. — Вот так, — шепчет он, и я чувствую, как его язык касается мочки моего. Он совсем что ли? — Видишь? Я же говорил, будет хорошо. Я не отвечаю. Потому что если открою рот, оттуда вырвется нечто такое, что мы оба не сможем игнорировать. А я ещё не готова. Не готова признать, что мне нравится. Что мне нравится это. Что мне нравится он. — Можешь двигаться ниже? — вырывается у меня вместо этого, и я сама себе затыкаю рот мысленным «заткнись, Грейнджер, заткнись!». Он замирает на секунду, а потом хохочет — моим смехом, заливистым, счастливым, и в этом смехе столько искреннего веселья, что я не выдерживаю и улыбаюсь в подушку. — О, малышка, — выдыхает он, отсмеявшись. — Ты даже не представляешь, как я ждал, когда ты сама попросишь. И его руки скользят ниже. Туда, где начинается самое опасное. Туда, где его тело сейчас живёт своей жизнью, откликаясь на каждое прикосновение так, как я не хочу и одновременно безумно хочу это чувствовать. Спасите. Кто-нибудь. Пожалуйста. Или не надо. Я уже не знаю. — Малфой, — выдыхаю я, и в моём голосе появляются нотки, которых там быть не должно. — Ты… ты где руки держишь? — Там, где надо, — спокойно отвечает он. — Стараюсь тебя… расслабить. — Расслабить… — эхом повторяю я, чувствуя, как его пальцы продавливают мышцы глубже, и по телу разливается волна жара, от которой темнеет в глазах. Он наклоняется ниже. Я чувствую его дыхание на своей шее, и это заставляет меня вцепиться в подушку с такой силой, что, кажется, сейчас полетят перья. — Знаешь, Грейнджер, — шепчет он, и его голос звучит так низко, так хрипло, так интимно, что у меня подкашиваются локти. — В твоём теле есть один секрет. Хочешь, расскажу? — Что? — выдыхаю я, не в силах даже пошевелиться. — Когда я делаю так… — он проводит большими пальцами вдоль позвоночника, от самой поясницы до шеи, медленно, мучительно медленно, и каждое движение оставляет за собой дорожку из огня, — …ты реагируешь совсем иначе, чем я в нём. Ты чувствуешь глубже. Острее. Это как… — он замолкает, на секунду задумываясь, — как если бы все нервные окончания были наружу. Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что он прав. Потому что каждое его прикосновение сейчас разрывает меня на части. — И мне это нравится, — добавляет он тихо, почти неслышно. — Нравится чувствовать, как ты дрожишь под моими руками. Как твоё дыхание сбивается. Как ты замираешь, когда я делаю так… Его пальцы скользят под резинку штанов. Совсем чуть-чуть. Просто касаются кожи на пояснице. Но этого достаточно, чтобы я выгнулась дугой и застонала — в голос, не сдерживаясь. — Какая я же ты падла! — выстанываю я, уткнувшись лицом в подушку. — Ага — усмехается он и я уже готова развернуться, и врезать ему. — Расслабляйся, малышка. Расслабляйся. Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он делает со мной. За то, что заставляет чувствовать. За то, что в его руках я таю, как воск, теряя остатки контроля. — Ты ведь знаешь, что я отомщу тебе за это? — шиплю я, уткнувшись лицом в подушку, которая пахнет им — этим дёрганым, дорогим одеколоном, который сейчас пропитывается от меня самой и чем-то ещё, тёплым, почти родным. — Я припомню тебе каждую секунду этого унижения. — О, я даже не сомневаюсь, — мурлыкает он, и я чувствую, как его ладони проходятся по тазовым косточкам. И это чувство… боже, это чувство. Я не ожидала, что это тело может быть таким… чувствительным. Каждое прикосновение отдаётся где-то глубоко внутри, заставляя мышцы таять, расслабляться, проваливаться в эту порочную, сладкую истому, а этот чёртов член наоборот твердеть. — Чёрт… — выдыхаю я, и это вырывается помимо воли. — Что? — в его голосе появляются нотки довольного кота, дорвавшегося до сметаны. — Не слышу, Грейнджер. Тебе нравится? — Ненавижу тебя, — шиплю я, но мой голос — его низкий, хриплый голос — звучит совсем не убедительно, особенно когда он проводит пальцами уже у меня в штанах, находящиеся близко к паху, и из меня вырывается самый настоящий, неприличный стон. Он смеётся. Смеётся моим смехом, гад, и продолжает надавливать, гладить, спускаясь всё ниже к тому месту, где его член встречается с матрасом. — Мне кажется, — говорит он задумчиво, и его пальцы выписывают круги так тазобедренных косточках, заставляя кожу гореть, — кое-кто возбудился. — Заткнись, — выдыхаю я, но в этом «заткнись» нет ни капли злости. Только мольба. Потому что если он продолжит, я… я не знаю, что я сделаю. Он снова наклоняется ниже. Я чувствую его дыхание на своей шее и это сводит с ума. Его пальцы тем временем забираются под футболку, касаясь голой кожи, но я чувствую каждое прикосновение так, будто это по мне проводят током. — Грейнджер, — шепчет он, и его шёпот обжигает. — Ты дрожишь. — Потому что холодно, — вру я, но мы оба знаем, что это ложь. Он усмехается. И вдруг его пальцы перестают двигаться. Замирают прямо на моей пояснице, и эта пауза длится целую вечность. Я чувствую, как он напряжён, как его дыхание участилось. — Малфой? — шепчу я, не поворачивая головы. — Молчи, — отвечает он, и в его голосе появляется что-то уязвимое. — Просто… дай мне минуту. Я молчу. Лежу, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя его — себя сверху, и внутри всё бурлит, кипит, разрывается на части от противоречивых чувств. Я должна ненавидеть его. Должна вскочить, наорать, скинуть. Но вместо этого я просто лежу, наслаждаясь теплом его тела, тяжестью его веса, его близостью. — Грейнджер, — наконец говорит он тихо. — Я… — Я знаю, — перебиваю я, потому что если он скажет это вслух, я не выдержу. — Не надо. Тишина. Только наше дыхание, сбитое, частое, и где-то далеко — шум ветра за окнами башни. Он медленно убирает руки. Медленно слезает с меня. Садится рядом на кровати, и кладет руки на колени. Я переворачиваюсь на спину, смотрю на него и вижу, как в моих глазах плещется что-то, чему я пока боюсь дать имя. — Я прийду сегодня в библиотеку для занятий, — говорит он хрипло. — Не опаздывай. — Не опоздаю, — отвечаю я. Мы смотрим друг на друга ещё минуту. А потом он встаёт и, не оборачиваясь, выходит из спальни, оставляя меня одну на своей — его кровати, с бешено колотящимся сердцем и тысячей вопросов, на которые нет ответов.