Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я сижу на берегу Чёрного озера, обхватив его колени руками и впиваюсь взглядом в вечерний пейзаж. Только лёгкая рябь бежит по тёмной воде, отражающей закатное небо — все оттенки розового, золотого и лилового, — и кажется, что этот кусочек реальности существует отдельно от всего безумия, что творится в замке. Отдельно от нас. Отдельно от этого кошмара с обменом. Здесь тихо. Спокойно. Только где-то далеко кричат птицы, только ветер играет с моими — его короткими волосами, которые уже начали отрастать после того безумного вечера с ножницами. Рядом сидит он. И, кажется, не сводит с меня взгляда. Я чувствую это кожей каждый раз, когда его — мои глаза останавливаются на мне дольше, чем нужно. А мне не спокойно. Я по-сильнее обхватываю колени руками, сидя на траве, и смотрю на воду, пытаясь унять дрожь, которая предательски бежит по его телу. Матч через два дня. Турнир по квиддичу. Гриффиндор против Слизерина. Поттер против Малфоя. И я — в теле Драко Малфоя — должна выйти на поле и поймать этот чёртов снитч. Я должна победить. Его репутация, его имя, его место в команде — всё зависит от того, смогу ли я, Гермиона Грейнджер, которая до недавнего времени считала, что квиддич — это просто глупая игра с мётлами, справиться с давлением. Я боюсь. Боюсь облажаться. Боюсь подставить его. Боюсь, что после всего, что между нами было, после всех этих тренировок, после его прикосновений, после его слов — я просто возьму и всё испорчу одним неудачным движением. — Грейнджер, — его — мой мягкий, почти нежный голос врывается в мои мысли. — Ты дрожишь. — Неправда, — бормочу я, впиваясь пальцами в его колени. — Правда. Я вижу. — Он двигается ближе. Я чувствую тепло моего тела, придвинувшегося вплотную. — Это нормально — бояться. Дурак бы не боялся. — Я не боюсь, — упрямо твержу я, хотя вру так, что у самой уши вянут. — Я просто… я не хочу тебя подвести. Тишина. Только плеск воды и крики чаек где-то вдалеке. — Посмотри на меня, — просит он. Я не могу. Не могу заставить себя поднять глаза. — Грейнджер. Посмотри на меня. Его голос — такой настойчивый, но в то же время бесконечно нежный — пробивает броню. Я медленно поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. Он смотрит. В моих глазах — столько тепла, столько уверенности, столько чего-то такого, чему я даже названия подобрать не могу, что у меня перехватывает дыхание. Он смотрит на меня так, будто я — самое ценное, что есть в этом мире. Будто никакой снитч, никакой турнир, никакая репутация не имеют значения. Только я. — Я не могу, — выдыхаю я, чувствуя, как голос в его горле срывается. — Я не могу, Малфой. Если я проиграю… если я опозорю тебя… твой отец, твоя семья, вся эта школа — они… — Тсс, — он пододвигается ещё ближе. Его рука ложится поверх моей, сжимает, успокаивает. — Слушай меня, Грейнджер. Даже если ты проиграешь — а ты не проиграешь — я буду только рад, что ты цела. Что с тобой ничего не случилось. Что мы… что мы есть. Я смотрю на него во все глаза, чувствуя, как внутри груди поднимается что-то тёплое, огромное, всепоглощающее. — Ты серьёзно? — шепчу я. — Ты, Драко Малфой, который ставит репутацию выше всего, говоришь мне, что результат не важен? Он усмехается моими губами. И в этой усмешке — столько нежности, что у меня сердце уносится куда-то в космос, разгоняясь до невероятных скоростей. — Важен, — говорит он тихо. — Но ты — важнее. Ты — всё, Грейнджер. И если для того, чтобы доказать это, мне нужно проиграть Поттеру и стать посмешищем всей школы — я проиграю. С удовольствием. Лишь бы ты была в безопасности. Слёзы наворачиваются на глаза. Я моргаю, чувствуя, как ещё не много и по щекам побегут горячие дорожки. Но я лишь яростно сжимаю скулы, сдерживаюсь и отворачиваюсь к озеру. — Глупый, — выдыхаю я. — Какой же ты глупый, Малфой. — Знаю, — он поднимает руку, касается моего лица, стирает слезу, которую я не смогла сдержать. — Но ты меня таким полюбила. — Я не говорила, что люблю тебя, — всхлипываю я. — И не надо, — шепчет он, наклоняясь ближе. — Я и так знаю. И в этот момент, сидя на берегу Чёрного озера, в закатных лучах, в телах друг друга, мы снова замираем в той самой близости, от которой перехватывает дыхание. Он так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. Его рука всё ещё на моём лице. Мои пальцы сжимают его ладонь. — Малфой… — шепчу я, когда чувствую, что он наклоняется ещё на сантиметр ближе. Его губы почти касаются моих. Воздух между нами накаляется, становится густым, и в нём смешались запахи озера, вечерней травы и его — моего дыхания. Я не знаю, как вести себя спокойно, когда он так близко. Не знаю, как заставить сердце не выпрыгивать из груди. Не знаю, как не сорваться и не поцеловать его первой. — Да? — еле слышно спрашивает он, замирая в миллиметре от меня. В этом вопросе и нежность, и вызов, и этот дурацкий, вечный малфоевский огонёк, от которого у меня подкашиваются колени. Я знаю, что если он поцелует меня сейчас, я пропала. Окончательно и бесповоротно. И что этот поцелуй будет означать гораздо больше, чем просто физическая близость. И чтобы поцелуя не состоялось — чтобы не рухнуть в эту бездну прямо сейчас, не потерять остатки самообладания, не признаться во всём, что я чувствую, — я выдыхаю ему прямо в губы: — Ты придурок. И его смешок возвращается мне обратно в губы. Тёплый, хриплый, такой родной смех, которым смеётся моё тело, но который идёт из самой глубины его души. Он улыбается моей улыбкой, и его дыхание щекочет мои губы, вызывая новую волну мурашек по его коже. — Придурок, — повторяет он, смакуя слово, будто это комплимент. — Это всё, что ты можешь сказать? — Слегка отстраняется он, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. — После всего? После того, как я тут распинаюсь, пытаюсь создать романтическую атмосферу, выбрать самое красивое место в Хогвартсе, дождаться заката, наконец решиться… — Ты решился? — перебиваю я, и в моём — его голосе появляются истеричные нотки. — Ты решился поцеловать меня? Себя? Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Хотя, правду знаем только мы. Он смеётся громче. Откидывается назад, опираясь на руки, и запрокидывает голову, глядя в розовеющее небо. В этом жесте — столько его, столько расслабленной грации, что просто хочется утонуть в нём. — Грейнджер, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Мы уже давно зашли так далеко, что со стороны всё, что мы делаем, выглядит как полный бред. Но мне плевать. Понимаешь? Мне плевать, что я целую себя. Плевать, что через неделю, возможно, мы вернёмся в свои тела. Плевать на всё, кроме того, что я хочу тебя поцеловать. Сейчас. Я замираю. Смотрю на него — на себя и вижу в своих глазах такую отчаянную, такую настоящую искренность, что у меня сжимается всё внутри. — А если не вернёмся? — шепчу я. — Если мы навсегда останемся в этих телах? Что тогда? Он поворачивает голову, смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом пожимает плечами. — Тогда, — говорит он просто, — я буду самым счастливым придурком в этой школе. Потому что буду с тобой. Даже в таком виде. И я сдаюсь. Сама тянусь к нему. Сама касаюсь его губ и чувствую, как по телу разливается тёплая, сладкая волна. Он отвечает мгновенно — жадно, нежно, требовательно и бережно одновременно. Его руки обхватывают моё лицо, пальцы зарываются в волосы. Мои руки ложатся ему на талию, притягивая ближе. Мы целуемся на берегу Чёрного озера, под закатным небом, в телах друг друга, и в этом поцелуе — всё. И боль прошлых лет, и радость этого момента, и страх перед будущим, и надежда, что оно у нас будет. И я чувствую, как внутри разливается то самое, чему нет названия, но что сильнее любой магии, сильнее любых проклятий, сильнее всего на свете. — Грейнджер, — выдыхает он в перерыве между поцелуями. — Если ты проиграешь Поттеру, я тебя убью. Я смеюсь прямо в его губы. — Знаю, Малфой. Знаю. Но сейчас — заткнись и целуй меня. И он целует. Долго, сладко, до головокружения, до потери пульса, до того момента, когда закат гаснет и над озером зажигаются первые звёзды. И в этом безумном, невозможном, прекрасном моменте я наконец перестаю бояться. Потому что с ним — даже в его теле, даже накануне решающего матча, даже перед лицом неизвестности — мне не страшно. Ничего.