Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Дни пошли сплошной чередой, сливаясь в одно бесконечное, тёплое, пульсирующее марево, в котором я перестала различать, где заканчивается ночь и начинается утро, где заканчиваюсь я и начинается он. Это было как одно мгновение, которое отчаянно хотелось растянуть, схватить зубами за хвост и удержать, не позволяя времени превратить его в пыль. Всё слилось в какой-то счастливый, сумасшедший поток, где утро начиналось не с противного звона будильника, а с его — моего голоса, который орал: «Подъём, соня! Через пять минут на поле, или я лично притащу тебя за шкирку!» — и я, чертыхаясь, вываливалась из его кровати, натягивала тренировочную форму и бежала навстречу рассвету, навстречу ему, навстречу этому безумию. Тренировки по квиддичу рано утром и поздно вечером — когда солнце только золотит верхушки Хогвартса и когда оно уже тонет в водах Чёрного озера, оставляя после себя лишь багровые сполохи на горизонте. Мы летали до изнеможения, до дрожи в мышцах — его мышцах, которые с каждым днём становились всё более послушными, всё более моими. Я уже не путалась в его длинных ногах, не вцеплялась в метлу мёртвой хваткой, а чувствовала её продолжением себя, будто всегда умела летать. И всё это — он. Его присутствие рядом стало таким же естественным, как дыхание. Он был везде: маячил на трибунах с секундомером, выкрикивая подсказки моим голосом, который ветер разносил над полем; сидел на траве, задумчиво жуя травинку и наблюдая, как я выделываю пируэты; появлялся из ниоткуда, когда я, обессиленная, падала на землю, и протягивал бутылку с водой, касаясь пальцами моих чуть дольше, чем требовала необходимость. Иногда взлетает следом, садится на метлу позади меня, обхватывает руками, диктует движения, касается, дышит в затылок, и от этих прикосновений у меня сводят его колени, а в животе разливается такое тепло, что хочется просто закрыть глаза и падать. Вниз. В него. В никуда. И его смешные комментарии. Боже, эти комментарии. Я никогда не думала, что Драко Малфой может быть смешным. Не язвительным, не саркастичным, а по-настоящему, до колик в животе, до слёз — смешным. — Грейнджер, ты сейчас похожа на фею-переростка с похмелья! — орал он, когда я, не рассчитав траекторию, врезалась в ворота. — Крылья расправь! Или у тебя их там нет под мантией? — Малфой, иди ты! — орала я в ответ, но внутри всё пело. — О, смотрите-ка, всезнайка ругается! Прогресс! Ещё пара таких заездов, и ты научишься плеваться как настоящий слизеринец! Или… Когда я, наоборот, слишком резко вошла в пике и едва не воткнулась носом в землю, он схватился за голову: — Ты что, решила проверить, насколько глубоко тут глина?! Если ты убьёшь моё тело, я тебя воскрешу и убью снова! А однажды, когда я, наконец, поймала снитч после бесконечных попыток, он вскочил на трибуне и заорал на весь стадион: — ЭТО МОЯ ДЕВЧОНКА! — а потом спохватился, покраснел моим лицом и добавил: — То есть… ну, вы поняли. От этого у меня просто разрывался живот. Я хохотала так, что чуть не свалилась с метлы, а он стоял внизу, смущённый, злой на себя за эту оговорку, и пытался делать вид, что ничего не случилось. Но я видела. Видела, как в моих глазах плясали те самые чёртики, которые я так любила в нём последние дни. А после он не выдержал… Спрыгнул с трибуны, подбежал и, не говоря ни слова, сгрёб меня в охапку. Мы смеялись как ненормальные — я его хриплым смехом, он моим звонким, и в этом звуке смешались два голоса, две души, две вселенные, которые вдруг перестали быть врагами. — Ты видела своё лицо? — выдохнул он, останавливаясь, но не отпуская меня. — Моё лицо, когда ты ловила этот чёртов шарик? Ты была так сосредоточена, что язык высунула. Я выгляжу как идиот? — Ты всегда выглядишь как идиот, Малфой, — ответила я, но в моём голосе не было яда. Только нежность. Он замер. Посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. В его глазах было что-то такое, от чего мир перестал существовать. Только он. Только я. Только этот момент. Снова тренировка. — Малышка, твою мать, ты опять зажимаешь древко, как будто это последний экземпляр редкой книги в библиотеке! — орёт он снизу, стоя на земле с руками на бёдрах, и в его голосе столько неподдельного отчаяния, что я давлюсь смехом прямо в полёте. — Я не зажимаю! — ору в ответ, но сама понимаю, что вру. Потому что каждый раз, когда он смотрит на меня снизу вверх — моими глазами, с моим лицом, но с этим его выражением вечного недовольства и заботы одновременно, — у меня сводит колени. Хорошо, что я на метле. — Не зажимает она, — бормочет он, взлетая следом и подлетает ко мне вплотную. Его рука снова ложится поверх моей, поправляя хват. И от этого прикосновения по моей спине снова бегут мурашки, такие острые, что я вздрагиваю. — Замёрзла? — спрашивает он с усмешкой, и я чувствую, как его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей руке. — Или опять возбудилась? — Заткнись, — шипю я, но в моём голосе нет ни капли злости. Только смущение. Он смеётся. Смеётся моим смехом, запрокинув голову, и ветер треплет мои волосы, и в этот момент он такой настоящий, что у меня перехватывает дыхание. — Ты невозможная, Грейнджер, — говорит он, отсмеявшись. — Давай, ещё один круг. И постарайся не убиться, ладно? Мне моё тело ещё пригодится. — Как будто я ради себя стараюсь! — фыркаю я, но послушно разворачиваю метлу и лечу вперёд. Он летит рядом. Всегда рядом. Как привязанный. И в этом полёте, когда мы несёмся над полем плечом к плечу, ветер свистит в ушах, а снитч мелькает где-то далеко впереди, я чувствую себя живой. По-настоящему живой. Не той заучкой, которая вечно торчит в библиотеке, а кем-то другим. Кем-то, кто может летать. Кто может смеяться. Кто может чувствовать. — Быстрее! — кричит он, обгоняя меня, и его — моя спина мелькает впереди. — Догоняй, Грейнджер! Или слабо? — Слабо?! — я вкладываю в этот крик всю свою гриффиндорскую гордость и пришпориваю метлу. Мы несёмся наперегонки, лавируя между воображаемыми препятствиями, и я смеюсь так, как не смеялась никогда в жизни. Смеюсь до слёз, до колик в животе, до того, что приходится останавливаться, потому что иначе я просто свалюсь с метлы. — Всё, — выдыхаю я, зависая в воздухе и хватаясь за грудь от того, как сильно бил ветер. — Всё, сдаюсь. Ты быстрее. — Ещё бы, — довольно ухмыляется он, подлетая и нависая надо мной. — Это же я. Но и тело моё тоже создано для побед. — И для чего ещё? — вырывается у меня, и я тут же краснею — его щёки заливаются краской, и это так странно, так… неловко. Он замирает. Смотрит на меня и в глазах появляется что-то, от чего у меня сердце ухает в пятки. — Грейнджер… — начинает он, но я перебиваю. — Просто пошутила. Не бери в голову. — А если взял? — его голос звучит тихо, хрипло, и я чувствую, как его рука ложится на мою талию. — Если я только об этом и думаю последние дни? Воздух между нами загустевает. Мы висим в воздухе, в нескольких сантиметрах друг от друга, и я не знаю, что сказать. В голове — каша, в груди — пожар, а внизу живота — разливается такое знакомое уже тепло. — Малфой… — шепчу я. — Знаю, — перебивает он, копируя меня. — Всё знаю. Я молчу. Потому что нечего сказать. — Лети за мной, — вдруг говорит он и резко разворачивает метлу в сторону леса. — Куда? — кричу я, но он уже уносится вперёд, и мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ним. Мы приземляемся на поляне, скрытой от посторонних глаз. Ноги подкашиваются, когда я спрыгиваю с метлы, и он ловит меня за талию, не давая упасть. — Осторожнее, — выдыхает он, и его лицо оказывается так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах. — Ты специально, — шепчу я. — Конечно, специально, — усмехается он. — Я всё делаю специально, Грейнджер. С того самого момента, как проснулся в твоём теле. И в этом «специально» — столько всего. Столько дней, столько ночей, столько тренировок, столько смеха, столько прикосновений, от которых бегут мурашки. Столько его. Мы тренировались, падали, взлетали, снова падали, ругались, мирились, смеялись, и каждый этот момент отпечатывался в памяти огненным клеймом. Я запоминала всё. Как ветер трепал мои кудрявые волосы, когда он сидел на трибуне. Как он закусывал мою губу, когда переживал за очередной мой манёвр. Как его глаза загорались, когда у меня что-то получалось. И между тренировками — тоже жизнь. Мы вместе завтракали в Большом зале, сидя за разными столами, но постоянно переглядываясь, и эти взгляды были красноречивее любых слов. Мы вместе торчали в библиотеке, делая вид, что ищем способ вернуться обратно, а на самом деле просто наслаждаясь близостью. Мы вместе гуляли по ночному Хогвартсу, прячась от Филча, и он рассказывал мне о своём детстве, о матери, о том, как ненавидит отца, и я слушала, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое, огромное, всепоглощающее. Я влюблялась. С каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой, проведённой рядом. Я влюблялась в его голос, звучащий из моего рта. В его жесты, которые он невольно перенимал у меня. В его смех, который становился всё чаще и всё искреннее. В его — мои глаза которые смотрели на меня так, будто я была центром вселенной. И это было страшно. Потому что я не знала, что будет, когда мы вернёмся. Когда он снова станет собой, а я — собой. Останется ли это чувство? Или растворится вместе с чужими телами, оставив после себя только горькое послевкусие несбывшейся мечты? Но пока — я просто жила. Ловила каждый миг, каждое прикосновение, каждое слово. И молилась всем известным богам, чтобы это безумие длилось вечно. Потому что никогда в жизни я не была так счастлива. *** Урок зельеварения. Снейп что-то вещает про оборотное зелье, и я старательно записываю в его тетрадь, выводя буквы его почерком. Вдруг чувствую его руку на своём колене. Пальцы ложатся чуть выше коленной чашечки, и я замираю, перо замирает, дыхание замирает. — Расслабься, Грейнджер, — шепчет он, склонившись к моему уху. — Ты пишешь так, будто от этого зависит жизнь человечества. Просто буквы. Они не кусаются. — Малфой, — шиплю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но выходит жалкий писк. — Убери руку. — Не хочу, — мурлычет он, и его пальцы чуть сжимаются, поглаживают колено через ткань его брюк. — Ты такая тёплая…. Я краснею так, что, кажется, сейчас вспыхнет вся аудитория. — Снейп увидит, — выдавливаю я. — Снейп видит только свой котёл и своё отражение в зелье, — усмехается он и наклоняется ещё ближе, касаясь губами моего уха. — А я вижу тебя. Красную. Смущённую. Мою. — Я не твоя, — выдыхаю я, но в голосе нет уверенности. — Пока нет, — шепчет он и наконец убирает руку. Но его тепло ещё долго горит на моём колене, не давая сосредоточиться на зельеварении. *** Трансфигурация. Мы сидим за одной партой — я в его теле, он в моём. Профессор МакГонагалл объясняет превращение иглы в спичку, но я не слышу ни слова, потому что его рука снова на моём бедре. На этот раз выше. Гораздо выше. — Малфой, — выдыхаю я сквозь зубы, вцепляясь в перо так, что оно вот-вот треснет. — Что? — в его голосе — невинность младенца. — Я просто хочу убедиться, что ты не уснула. Ты так мило спишь на уроках. — Я не сплю, я пытаюсь слушать, — шиплю я. — А я пытаюсь понять, — его пальцы чуть сдвигаются выше, и у меня перехватывает дыхание, — каково это — трогать тебя. В себе. Это странно, Грейнджер. Но, знаешь, приятно. Я готова провалиться сквозь землю. В прямом смысле. Прямо сейчас. Вместе с партой. — Малфой, если ты не уберёшь руку, я… — Что? — он наклоняется, и его шёпот обжигает шею. — Ударишь меня? Моей же рукой? Это будет забавно. Давай, малышка. Устрой нам обоим выговор от МакГонагалл. — Ты… невыносим, — выдыхаю я, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Знаю, — ухмыляется он. — Но ты же меня всё равно терпишь. *** Защита от тёмных искусств. Люпин рассказывает о тварях, питающихся страхом. А мой страх сейчас — не боггарты и не дементоры. Мой страх — это он, сидящий рядом и делающий вид, что внимательно слушает, пока его — моя рука медленно ползёт по моей спине, выписывая круги прямо поверх мантии. — Ты не боишься? — шепчет он, и в его глазах пляшут чёртики. — Боюсь, — честно признаюсь я. — Тебя. — О, это правильно, — его пальцы добираются до шеи, гладят, дразнят. — Меня надо бояться. Я опасен. Особенно когда хочу. — Чего ты хочешь? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. Он замолкает. Рука замирает на моей шее. И когда он отвечает, в его голосе нет и следа прежней игривости. — Тебя, Грейнджер. Всю. Целиком. Без остатка. Я поворачиваю голову и встречаюсь с его глазами. В них — такая глубина, такая честность, что я не знаю, как сделать вдох. — Малфой… — шепчу я. — Тсс, — он прикладывает палец к моим губам. — Не надо слов. Просто знай. И мы сидим так весь урок. Не касаясь больше, но чувствуя каждое движение, каждый вздох, каждую клетку друг друга. Это было прекрасное время. Время, когда враги стали чем-то большим. Когда ненависть превратилась в нечто такое, от чего захватывало дух и хотелось смеяться просто так, без причины. Когда каждое его прикосновение, каждый шёпот, каждая дурацкая провокация заставляли моё — его сердце биться быстрее, а по коже пропускать мурашки. Я ему не сказала. Конечно, не сказала. Про дневник. Про те слова, что читала в темноте мужской спальни, прижимая его записи к груди и чувствуя, как по его щекам текут слёзы. Сделала вид, что ничего не читала, что ничего не знаю. Что я просто та самая Грейнджер, которая учит его рунам и пытается не убиться на метле. Почему? Сама не понимаю. Вопрос этот грызёт изнутри, не даёт покоя. Казалось бы — вот он, момент. Вот он, сидит напротив, смотрит на меня моими глазами, в которых столько нежности, что мне становится страшно. Скажи ему. Скажи: «Я знаю, Драко. Я знаю про каждую твою запись, про каждую мысль. И я… я тоже». Но язык не поворачивается. Может быть, боюсь. Да, точно боюсь. Боюсь, что если скажу, то разрушу эту хрупкую, невозможную реальность, которую мы построили за эти дни. Боюсь, что он испугается сам. Что его высокомерие, его защитная броня снова встанет на место, и он сделает вид, что всё это — просто игра, просто эксперимент, просто временное безумие. Боюсь, что, когда мы вернёмся в свои тела — а мы обязательно вернёмся, рано или поздно, — всё это исчезнет. Что он посмотрит на меня в Большом зале своими холодными серыми глазами и снова скажет «грязнокровка». Что эти дни, эти ночи, эти поцелуи и прикосновения останутся только в моей памяти, а он… он просто уйдёт. И поэтому я молчу. Улыбаюсь ему в ответ, смеюсь над его шутками, падаю с метлы и позволяю себя ловить. Живу этим моментом, этой бесконечной чередой дней, которая когда-нибудь оборвётся. И молюсь всем богам, чтобы это «когда-нибудь» наступило не слишком скоро. Дни шли сплошной чередой. И каждый из них был пропитан им. Его запахом, его голосом, его присутствием. Я просыпалась с мыслью о нём и засыпала, чувствуя его тепло даже на расстоянии. Мы стали единым целым, разделённым на два тела. И это было пугающе, невозможно, прекрасно. Я знала, что это не может длиться вечно. Что однажды мы вернёмся в свои тела, и всё изменится. Но пока — пока я позволяла себе просто быть. Быть с ним. В нём. Рядом. И если это безумие, то я не хотела выздоравливать. Никогда.