Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Я парю в небе, сидя на метле, сжимая рукоять так, что, кажется, она вот-вот треснет под подушечками его пальцев, длинных, сильных, но сейчас таких беспомощных перед тем, что надвигается. Общая тренировка со Слизеринцами. Все на своих позициях: Забини кружит справа, Нотт лениво отбивается от бладжера, Флинт орет что-то про тактику. А я… я кажется не готова. Совсем не готова. Взгляд против воли летит в сторону трибун. Я знаю, что не надо отвлекаться, знаю, что каждая секунда концентрации на счету, но не могу иначе. И я вижу его. Малфой стоит в моём теле, опираясь о деревянную перегородку, и даже отсюда, с высоты, я различаю мои черты, освещённые закатным солнцем. Он смотрит только на меня. И когда ловит мой взгляд, кивает: «Всё получится». Так уверенно, так спокойно, ведь он не знает того, что знаю я. Ведь завтра на этих трибунах будет сидеть его отец с ледяными глазами и человек, с которым его хотят связать на пол жизни. Я сглатываю. В горле пересыхает мгновенно, и я судорожно облизываю губы, пытаясь прогнать липкий страх. Но он не уходит. Он только усиливается, когда мой взгляд, будто ведомый злой силой, летит в противоположную сторону трибун. Туда, где завтра будут сидеть учителя и жюри. Где завтра будет сидеть он — Люциус Малфой, человек, способный одним словом раздавить всё, что мы выстроили за эти недели. И рядом с ним — другой. Имя которого я даже не хочу знать. С которым его хотят связать. Я закрываю глаза. Втягиваю носом воздух — глубоко, судорожно, до боли в лёгких. Вокруг шумят игроки, свистят бладжеры, но всё это где-то далеко, за толстой стеной моего отчаяния. Я не хочу. Боже, как же я не хочу. Не хочу отдавать его. Не хочу расставаться с ним. Не хочу, чтобы эти ледяные, безжалостные люди ломали ту нежность, которую я увидела в своих глазах, когда он смотрел на меня. Но мне нужно постараться. Ради него. Ради его будущего. Потому что если я проиграю, если опозорю его перед отцом, всё станет только хуже. Его отец использует это как доказательство его никчёмности, как повод навязать свою волю ещё жёстче. И тогда… тогда мы потеряем даже ту маленькую надежду, что у нас есть. Я открываю глаза. Воздух вырывается из лёгких резко, будто я только что вынырнула из ледяной воды. Смотрю вперёд. На поле, на снитч, который где-то там, в золотой дымке заката. И на его — моё лицо на трибунах, которое сейчас выражает только одно: веру в меня. — Давай, Грейнджер, — шепчу я его губами. — Ты сможешь. Ты должна. Метла дёргается подо мной, готовая рвануть вперёд. Я сжимаю рукоять, чувствуя, как мышцы напрягаются в предвкушении. Крики команды, свистки, шум — всё это отступает, остаётся только цель. Только снитч. Только он. — Малфой! — орёт Забини откуда-то справа. — Хватит витать в облаках, твою мать! Тренировка идёт! Я усмехаюсь — криво, зло, так, как умеет только он. И бросаю метлу вперёд, в самую гущу игроков, в погоню за золотым огоньком, который сейчас олицетворяет для меня всё: его свободу, его будущее, нашу последнюю надежду. И лечу. Лечу так, как никогда в жизни не летала, вкладывая в каждое движение всю свою злость, всю свою любовь, весь свой страх. Потому что завтра последний день. И я не имею права проиграть. *** Спустя два вымотанных часа, я спускаюсь на землю, держа в руках этот чёртов снитч. Широкие, натренированные плечи горят огнём, мышцы дрожат от перенапряжения, а в груди колотится сердце так, будто хочет выпрыгнуть и ускакать в закат. Но снитч здесь. В моей руке. Золотой, тёплый, трепещущий. Я поймала его. Я смогла. Команда опускается рядом, мётлы со свистом разрезают воздух, и тяжёлые ботинки касаются земли. Я слышу их дыхание, слышу, как кто-то матерится, кто-то смеётся, кто-то хлопает друг друга по спинам. А потом Забини подходит ко мне и с размаху хлопает по плечу так, что я едва не складываюсь пополам. — Отлично сыграл, парень, — говорит он, и в его голосе — искреннее, неподдельное уважение. — Я уж думал, ты после того падения с метлы вообще разучился летать, а ты сегодня выдал такой класс… — он качает головой, скалится. — Малфой, ты меня пугаешь. В хорошем смысле. Я сглатываю, пытаясь выдавить из себя хоть что-то похожее на его обычную реакцию. Кривую усмешку. Саркастичный комментарий. Но вместо этого из меня вырывается только хриплый, усталый выдох. — Работаем, Забини, — бормочу я его голосом, и это звучит почти как у него. Он хмыкает, хлопает ещё раз и отходит к Нотту, который уже разливает какую-то восстановительную гадость из фляги. Остальные постепенно разбредаются, обсуждая детали, стратегии, мои кульбиты в воздухе. А я стою, сжимая снитч, и смотрю на трибуны. Он там. Малфой в моём теле, спустился с трибун и теперь ждет, когда все разойдутся. Его — мои карие глаза, сейчас такие огромные, такие блестящие — смотрят только на меня. В них — всё: и гордость, и облегчение, и тот самый, тёплый, пугающий огонь, от которого у меня подкашиваются ноги. Я делаю шаг к нему. Потом ещё один. Метла волочится по земле, снитч зажат в кулаке, а вокруг — пустота, потому что команда уже ушла в раздевалки, оставив нас одних на залитом закатным солнцем поле. Он срывается с места первый. Бежит ко мне в моём теле, нелепо размахивая руками. Я тоже бегу. Навстречу. И мы сталкиваемся где-то посередине, обхватывая друг друга так, будто завтра конец света. — Ты сделала это, — шепчет он, зарываясь лицом в моё — его плечо. — Ты, блять, сделала это, Грейнджер. — Я знаю, — выдыхаю я, чувствуя, как по его щекам текут мои слёзы. — Я знаю, Малфой. Я не выдерживаю. Беззвучно, безжалостно, заливая его лицо потоками капель, я утыкаюсь носом ему в шею, чтобы он не видел. Чтобы не понял. Чтобы этот миг остался только моим. Он чувствует, что что-то не так. Пытается отстраниться, заглянуть в глаза, но я лишь сильнее сжимаю его, впиваюсь пальцами в спину, не давая отодвинуться ни на миллиметр. — Подожди… — голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. — Постой со мной так ещё минуту. Пожалуйста. Он замирает. Я чувствую, как его — моё тело напрягается, как он пытается понять, что происходит, но не находит ответа. А потом его руки медленно, бережно возвращаются в обратное положение, обхватывают меня, прижимают крепче. — Грейнджер, — его — мой голос звучит тихо, взволнованно, прямо у моего уха. — Всё хорошо? Я киваю, хотя это ложь. Самая чудовищная ложь в моей жизни. Я зарываюсь лицом в его — мои волосы, вдыхаю запах и держусь изо всех сил, чтобы не начать всхлипывать. — Да, — выдыхаю я, и это «да» стоит мне нечеловеческих усилий. — Всё хорошо, Малфой. Он не верит. Я знаю. Чувствую, как его руки чуть крепче сжимаются на моей талии, как он замирает, прислушиваясь к моему дыханию, к моему сердцу, которое колотится где-то у самого горла. Но он молчит. Просто стоит со мной посреди пустого поля, под темнеющим небом, и держит меня так, будто я — самое ценное, что у него есть. А я стою и думаю: завтра всё закончится. Завтра приедет его отец. Завтра рухнет всё, что мы выстроили. И я не знаю, выдержу ли это. Не знаю, смогу ли начать жить за него его жизнь. Не знаю, как жить дальше, если его не будет рядом. И он, не выдержав, через силу отстраняется от меня. Останавливается и просто вглядывается в мое мокрое от слез лицо. — Грейнджер, скажи, что случилось? Я закрываю глаза так крепко, как только могу, чувствуя, как его веки дрожат от напряжения. Верчу головой из стороны в сторону, будто этот жест может отменить реальность, стереть письмо, стереть завтрашний день, стереть всё, что надвигается на нас неумолимой, ледяной волной. — Ничего, — выдавливаю я его голосом, но он звучит так хрипло, так ломко, что даже я сама себе не верю. — Всё хорошо. Правда. Он не верит. Конечно, не верит. Его — мои руки ложатся мне на плечи, сжимают, встряхивают почти нежно, заставляя открыть глаза. Я подчиняюсь, потому что не могу ему врать. Не могу смотреть в свои глаза и врать. — Грейнджер, — говорит он тихо, но в этом шёпоте та самая малфоевская сталь, которая не терпит возражений. — Ты плачешь. В моём теле. На поле, после того как поймала чёртов снитч. Это не «всё хорошо». Скажи мне. Я смотрю на него. На свои глаза, полные такой тревоги, такой нежности, такой любви, что сердце разрывается. И понимаю, что не могу. Не могу сказать ему правду. Не могу сказать, что завтра его отец приедет с надеждой на лучшее будущее сына. Не могу сказать, что его ждёт человек, с которым он, возможно, даже не знаком. Не могу сказать, что наш маленький, хрупкий, невозможный мир, который мы выстроили за эти недели, рухнет завтра под тяжестью чужих решений. — Устала, — шепчу я, и это самая большая ложь в моей жизни. — Просто устала, Малфой. Столько тренировок, столько напряжения, а завтра… завтра матч. Я боюсь. Ужасно боюсь подвести тебя. Он смотрит на меня долго, очень долго. В его — моих глазах мечутся тени сомнения. Он не верит. Я вижу это. Но он не давит. — Ты не подведёшь, — говорит он наконец, и его голос звучит так твёрдо, будто он заклинает реальность. — Ты лучшая, малышка. Во всём, за что берёшься. Ты поймаешь этот снитч. Я знаю. Я киваю. Потому что если открою рот, разревусь ещё сильнее. И тогда он точно всё поймёт. Он притягивает меня ближе, обнимает крепко, как тогда, когда я просила постоять так минуту. Я зарываюсь лицом в его — свои волосы, вдыхаю запах, который раньше я от себя не чувствовала, но за эти недели стал для меня самым родным. И позволяю себе ещё одну минуту слабости. Одну минуту, когда я не Гермиона Грейнджер, не Драко Малфой, не заложница чужого тела и чужой судьбы. Я просто она. Которая любит его. И которая завтра, возможно, потеряет всё. — Малфой, — шепчу я в его волосы. — Ммм? — Обещай мне кое-что. Он замирает. Чувствую, как напрягается моё тело в его руках. — Всё, что скажешь. Я сглатываю. Слова даются с трудом, режут горло, но я должна. — Что бы ни случилось завтра… после матча… ты не осудишь меня. Хорошо? Даже, если мы не вернемся в свои тела, ты продолжишь жить так, как тебе нравится. А если вернемся… — я запинаюсь, но договариваю, — …ты сделаешь всё, чтобы стать счастливым. Он отстраняется. Смотрит на меня в упор, и в его глазах — целая буря. — Грейнджер, что ты… — Просто пообещай, — перебиваю я. — Пожалуйста. Тишина. Ветер шелестит травой, где-то вдали кричат игроки, уходящие в замок. Он смотрит на меня, и я вижу, как в своих глазах он принимает решение. — Обещаю, — говорит он просто. — Что бы ни случилось. Я буду счастливым. Я киваю. Улыбаюсь — криво, вымученно, но это лучшее, что я могу сейчас сделать. Он улыбается в ответ — моей улыбкой. И мы стоим так посреди пустого поля, два существа в чужих телах, и держимся друг за друга, будто завтра может не наступить. Но оно наступит. И оно будет болезненным.