Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Какого хрена происходит? Мой вопрос бьётся в её висках с такой силой, что, кажется, череп сейчас треснет. Я тащусь по коридору в сторону подземелья, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не заорать на всю округу. Что ты скрываешь от меня, котёнок? Эта мысль — наждачной бумагой по голым нервам. Она плакала. Плакала моими глазами, прижимаясь моим телом ко мне так, будто я — последнее, что у неё осталось в этом мире. А потом врала. Врала про усталость, про страх перед матчем. И я, идиот, сделал вид, что поверил. Но я не идиот. Или идиот, но не настолько. Ответа не поступает. Только густая, липкая, въедающаяся в мозг тишина. И от этого лишь накатывает раздражение — такое острое, что хочется разбить кулак о ближайшую стену. Но я сдерживаюсь. Потому что это её руки. Её костяшки. Её тело, которое я не имею права калечить, даже в таком бешенстве. Я сжимаю кулаки, пока добираюсь до подземелья Слизерина. Каждый шаг — по битому стеклу. Каждый вдох — раскалённый свинец. В голове — калейдоскоп картинок: её заплаканные глаза, её дрожащие губы, её пальцы, вцепившиеся в мою спину, и этот шёпот: «Постой со мной так ещё минуту». Что за хрень, Грейнджер? Что могло случиться за те несколько часов, пока мы не виделись? Мне нужно найти её. Ту, что сейчас, наверное, сидит где-то в мужской спальне и сходит с ума от того, что я не знаю. Мне нужно посмотреть в её — мои глаза и вытрясти из неё правду. Потому что если она скрывает что-то, что может нам навредить, я должен знать. Должен защитить. Должен… Я останавливаюсь посреди коридора. Прислоняюсь лбом к холодной стене и закрываю глаза. Должен защитить. С каких это пор я, Драко Малфой, думаю о защите кого-то, кроме себя? С каких это пор чужая боль отзывается во мне так, что хочется крушить стены? С тех самых, как я влюбился в неё. Глупо, поздно, безнадёжно — но факт. Я отталкиваюсь от стены и продолжаю путь. В подземелье. К спальне. Потому что если она не скажет мне сама, я найду сам. Иначе это сожрёт меня с дерьмом. Вхожу в гостиную и замираю, как вкопанный. На диване, развалившись с таким видом, будто они здесь родились и умрут, сидят Нотт и Забини. Тео листает какой-то потрёпанный журнал, Блейз задумчиво чистит яблоко. Как всегда. Серьёзно, у этих двоих задницы уже, кажется, приросли к этому дивану на генетическом уровне. Я смотрел на эту картину тысячу раз, будучи в своём теле, но сейчас, когда я — она, и мне плевать на приличия, это бесит невероятно. — Где Малфой? — без приветствий, без церемоний, врываюсь в их идиллию её голосом, который сейчас звучит жёстко, требовательно, почти как мой собственный. — Опа, как дерзко, — Забини растягивается в улыбке, даже не думая вставать с дивана. — Ни здрасти, ни привет, ни «как ваши дела, мальчики?». Сразу «где Малфой». Мы оба, между прочим, тут сидим, между прочим, скучаем. — Мне плевать, как вы скучаете, — отрезаю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, готовое выплеснуться наружу. — Где она? В смысле, где он? В смысле… Я запутываюсь в собственных словах и это бесит ещё больше. Сжимаю её кулаки, такие маленькие, такие беспомощные в этой ситуации, и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Нотт лениво переводит взгляд с меня на Забини и обратно. В его глазах — привычная скука пополам с любопытством. — В душе, — говорит он, кивая в сторону коридора, ведущего к мужской спальне. — Только что пришёл. Ворвался как ураган, даже не взглянул на нас. Закрылся и не выходит. Мы уж подумали, может, ты знаешь, что случилось? Я замираю. Закрылся? Не выходит? Это не похоже на неё. На мою Грейнджер. На ту, которая всегда готова к бою, к спору, к драке. Которая даже в самые паршивые моменты не прячется. — Давно? — мой — её голос звучит хрипло. — Минут пятнадцать, — пожимает плечами Забини. — Мы хотели зайти, спросить, всё ли в порядке, но он рявкнула на нас через дверь таким тоном, что мы решили не рисковать. Сердце пропускает удар. Что-то случилось. Что-то серьёзное. Я вспоминаю её глаза на поле, эти слёзы, эту отчаянную мольбу «постой со мной». Она что-то знает. Что-то, чего не сказала мне. И это «что-то» разрывает её изнутри. А теперь, блять, и меня. — Я сейчас проберусь в комнату, — говорю я, чеканя каждое слово, — и вы не скажете ему ни слова. Вам ясно? Нотт лениво откладывает журнал, закидывает ногу на ногу и смотрит на меня с прищуром. — А что нам за это будет? — спрашивает он, и в голосе — такая предвкушающая гадость, что я готов придушить его голыми руками. — Если мы не скажем нашему капитану, что мы получим взамен? Поцелуй? Признание в вечной любви? Или, может, ты наконец перестанешь строить из себя недотрогу и… Забини оживляется. Откладывает яблоко, подаётся вперёд, и его глаза загораются тем самым огоньком, который я ненавижу больше всего на свете. Огоньком торговца, почуявшего выгоду. — Да, Грейнджер, — подхватывает он, и его улыбка становится ещё шире. — Ты врываешься к нам, требуешь, а мы должны просто так взять и не сдать тебя нашему дорогому капитану? Не по понятиям. Нужен стимул. Какой-нибудь… интересный стимул. Он обменивается с Ноттом многозначительным взглядом. Эти двое сейчас как два паука в одной банке, плетут паутину, и я в неё влип. По полной. — Чего вы хотите? — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как закипает кровь. Нотт задумчиво чешет подбородок. — Давай сыграем? — предлагает он, и в его голосе звучат такие интимные, грязные нотки, что меня передёргивает. — Если выиграешь — пропустим. Бесплатно. А если проиграешь… Он не договаривает, но и так всё ясно. Вот чёрт. Я смотрю на них. На эти две наглые, самодовольные рожи, которые сейчас держат в руках пропуск к разгадке и понимаю, что выхода нет. Придётся играть по их правилам. — Во что играем? — спрашиваю сквозь зубы, чувствуя, как её пальцы сжимаются в кулаки. Нотт и Забини снова переглядываются. И хором, как два дрессированных болванчика, произносят: — Правда или действие. По-взрослому. О, боги. Я влип. Эти ублюдки решили поиграть со мной? Когда на кону стоит нечто гораздо более важное, чем их тупые игры? Но выбора нет. Они не пропустят. И если я сейчас сорвусь, устрою скандал, они точно побегут к ней и растрезвонят, что Грейнджер истерит и требует встречи. А мне нужно, чтобы это осталось между нами. Хотя бы пока я не пойму, что, мать его, происходит. — Хорошо, — цежу я сквозь зубы, плюхаясь на свободное кресло напротив дивана. Закидываю ногу на ногу и сверлю их взглядом. — Давайте быстро. У меня нет времени. — О, время есть всегда, — мурлыкает Забини, потирая руки. — Тем более для такой красивой девушки. — Он подмигивает, а я блевать хочу. Вот пидр. — Правила простые: по очереди. Я начинаю. Грейнджер: правда или действие? Правда. Определённо правда. Потому что «действие» в их исполнении может быть чем угодно, от стриптиза до чего-то, о чём даже думать не хочется. — Правда, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Нотт оживляется, подаётся вперёд. В его глазах — нездоровый блеск. — Правда, значит, — тянет он. — Хорошо. Тогда скажи нам, Грейнджер, — он делает паузу, смакуя момент, — что ты чувствуешь к нашему Драко? Настоящее. Без дурацких отмазок про ненависть. Я замираю. Вопрос бьёт точно в цель, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Вот же… Они что, догадываются? Или просто тыкают пальцем в небо, надеясь на сенсацию? — Это не ваше дело, — выдыхаю я, но голос звучит неуверенно. — О, неправильный ответ, — качает головой Забини. — Ты согласилась на правду, значит, должна говорить правду. Или выбираешь действие? Я смотрю на их довольные морды и понимаю, что попал в ловушку. Если я сейчас уйду от ответа, они не отстанут. А если совру… они же видят меня насквозь, гады. — Я… — начинаю я и замолкаю. Слова застревают в горле. Но в голове всплывает лицо. Моё лицо. С глазами, полными той самой нежности, от которой у меня всё переворачивается внутри. — Я не знаю, — наконец выдавливаю я. — Честно. Раньше я думала, что ненавижу его. А теперь… теперь я просто не знаю. Нотт и Забини переглядываются. На их лицах — странное выражение. Не насмешка. Что-то вроде… удовлетворения? — Ладно, — говорит Тео, откидываясь на спинку. — Засчитано. Твоя очередь. Слава яйцам. Я выдыхаю, сам не замечая, что задерживал дыхание. Смотрю на них и лихорадочно соображаю, как бы поскорее закончить этот цирк. — Блейз, — говорю я, выбирая того, кто кажется более опасным. — Правда или действие? — Действие, — ухмыляется он, и я понимаю, что не зря выбрал. — Хочу, чтобы ты не задавал вопросы ещё два круга. — Блядство, — разочарованно закатывает глаза к верху и валится спиной на диван. Нотт лыбится, оставшись со мной один на один. — Правда или действие? — Правда. — Скажи, о чём ты думала, когда целовалась с Маклагеном на вечеринке? Потому что, судя по твоему лицу, ты думала совсем не о нём. Вот же… Я снова краснею. Потому что он прав. Я думал о ней. О том, как он смотрит, как злится, как ревнует. О том, что я делаю это назло ей, чтобы причинить боль. И о том, как мне самому от этого больно. — О Малфое, — выдыхаю я, сдаваясь. — Я думала о Малфое. Забини присвистывает. Нотт довольно ухмыляется. — Ну надо же, — тянет он. — А говорят, что гриффиндорцы пиздливые. Ты, Грейнджер, оказывается, просто кладезь тайн. — Заткнитесь, — шиплю я. — Твоя очередь, Нотт. Правда или действие? — Действие, — неожиданно легко соглашается он. И смотрит на меня с прищуром. Я поднимаюсь с дивана, нависая над ними. В моём — её голосе столько льда, сколько сам Люциус Малфой не накопил за всю жизнь. — Сейчас вы пропускаете меня в комнату. Если он спросит — вы ничего не видели. Если он выйдет — вы ничего не знаете. Если у вас возникнет идиотское желание пошутить на эту тему — вы пожалеете, что вообще родились на свет. Вам ясно? Забини медленно берет недоеденное яблоко. Его лицо теряет налёт ленивой расслабленности. Он смотрит на меня с новым выражением — смесью удивления и, кажется, уважения. — Ого, — выдыхает он. — А Грейнджер умеет быть страшной. Кто бы мог подумать. Нотт фыркает, но в его глазах тоже появляется что-то похожее на опаску. — Ладно, — говорит он, поднимая руки в примирительном жесте. — Не кипятись. Но если он тебя убьёт — мы ничего не знаем. Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду к спальне, чувствуя их взгляды на своей спине. Уроды. Я им ещё припомню. Хотя вряд ли. Я должен узнать правду. Чего бы это ни стоило. Я вхожу в комнату. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть и умчаться прочь от всего этого безумия. Пусто. Только шум воды за дверцей туалетной комнаты, мерный, успокаивающий, который сейчас действует на нервы похлеще маггловской музыки. Она там. В моём теле. И понятия не имеет, что я здесь, стою посреди спальни и не знаю, что, чёрт возьми, делать дальше. И что я буду искать? Что, блять, я надеюсь найти? Улики? Признания? Мысли, которые объяснят, почему она плакала, почему смотрела на меня с таким отчаянием, будто я умираю, а она не может ничего сделать? Я нервно подхожу к своей кровати. Провожу рукой по покрывалу, чувствуя знакомую ткань, и это только усиливает ощущение сюрреализма. Поворачиваюсь к тумбочке. И замираю. Дневник. Он лежит на том же месте, где я его оставил. Но чуть сдвинут. Чуть не так, как я привык. Чёртова дотошность Грейнджер, которую я теперь знаю лучше, чем свою собственную, подсказывает: она его трогала. Чёрт. Я забыл о нём. Забыл, что в этом дурацком дневнике — все мои мысли, все мои признания, все мои грёбаные фантазии о ней. О её ногах. О её попке. О том, как я схожу с ума. Если она прочитала… Вода прекращается. Я замираю. Весь мир сжимается до одной точки — до звука льющейся воды, который сменился тишиной. Секунда. Две. Шесть. Щелчок. И я вылетаю из комнаты быстрее, чем снитч уворачивается от ловца. Не думая, не оглядываясь, просто — прочь. Потому что если я сейчас столкнусь с ней лицом к лицу после того, как она, возможно, прочитала всё самое постыдное, что я когда-либо писал, я просто умру. Сгорю. Растворюсь в воздухе от стыда и ужаса. Влетаю в гостиную. Забини и Нотт всё ещё на диване, теперь уже со стаканами и с таким выражением лиц, будто они только что выиграли джек-пот в тотализаторе «Когда Грейнджер сломается». — Ну что, — тянет Забини, растягивая слова с наслаждением удава, — нашла что-нибудь? Я останавливаюсь посреди комнаты, тяжело дыша, чувствуя, как по её спине течёт пот. Волосы разметались, прилипли ко лбу. Видок, наверное, тот ещё. Но мне плевать. — Прошу тебя, отвали, — выдыхаю я, пытаясь выровнять дыхание. — О, нет, — Нотт поднимается с дивана и делает шаг ко мне, его глаза горят любопытством. — Так не пойдёт. Ты врываешься сюда, требуешь Малфоя, несёшься в спальню, а вылетаешь оттуда через пол минуты с видом человека, которого только что трахнули и бросили. Мы хотим знать подробности. — Какие, нахер, подробности? — рычу я, чувствуя, как в её груди закипает новая волна бешенства. — Я ничего не нашла. Потому что не успела. Она вышел из душа. Забини присвистывает. — Она? — переспрашивает он с притворным удивлением. — Ты про Малфоя сейчас? «Она»? Грейнджер, ты, кажется, слишком глубоко вжилась в роль. Я закусываю губу. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я чуть не спалился. Идиот. — Заткнись, — повторяю я, но уже слабее. — Просто… не лезьте. Это не ваше дело. — О, всё, что происходит с нашим капитаном, — наше дело, — Нотт подходит ближе, и его голос становится тише, интимнее, будто мы заговорщики. — Особенно если это связано с тем, что он вдруг начал так странно себя вести. И ты, Грейнджер, в этом замешана по самые уши. Так что колись: что между вами происходит? Я смотрю на них. На этих двух идиотов, которые, кажется, ближе всех к разгадке, но при этом дальше всех от правды. И понимаю, что не могу сказать. Не могу выдать наш секрет. — Ничего, — говорю я ровно. — Между нами ничего нет. Просто… просто он мне нужен. По делу. По учебному. Забини фыркает. — По учебному, — передразнивает он. — Ага. А слёзы на поле — тоже по учебному? Мы всё видели, Грейнджер. Он ревел, после того как поймал снитч. Это не учебное. Я сглатываю. Они видели. Конечно, видели. Весь грёбаный Слизерин, наверное, видел. И теперь каждый будет лезть с вопросами, с подозрениями, с тупыми намёками. — Это… — начинаю я, но не успеваю договорить. Дверь спальни открывается. Я замираю. Забини и Нотт замирают. Все взгляды устремляются в одну точку — туда, откуда сейчас выйдет она. В моём теле. С мокрыми волосами, с моим лицом, с моими глазами, в которых, уже есть ответы на все вопросы. Но они мне уже не нужны.