Анатомия вражды, или Что у нас ниже пояса

Квиддич. Ещё пара секунд — и всё начнётся. Я стою на трибуне, втиснутый между какими-то пятикурсниками, которые даже не смотрят на меня, потому что я сейчас — просто Гермиона Грейнджер, всеобщая зубрилка и, по слухам, главная шлюха Хогвартса после той истории с Маклагеном. И честно говоря, мне до лампочки, выиграем мы или нет. Плевать на кубок, плевать на очки, плевать на эту дурацкую межфакультетскую грызню. Главное, чтобы с ней всё было в порядке. Я пытаюсь настроить себя, вбираю глубокий вдох через рот, чувствуя, как холодный воздух наполняет её лёгкие, и делаю медленный, тягучий выдох через нос, закрыв глаза, представляя, что это помогает. Не помогает. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть и умчаться на поле, к ней, к той, которая сейчас сидит на метле в моём теле и ждёт сигнала. Вспоминаю вчерашний вечер. Слава Мерлину, я успел выскочить из гостиной Слизерина до того, как она увидела меня, выйдя из комнаты. Успел раствориться в коридорах, спрятаться в тени, уйти от вопроса, на который не знал ответа. И надо отдать должное своим придуркам — Забини и Нотту — что не выдали меня. Кто бы мог подумать, что эти два идиота способны хранить секреты? Хотя, может, они просто решили, что это часть какого-то изощрённого плана Грейнджер по соблазнению Малфоя. Если бы они только знали, насколько они близки к правде и насколько далеки от неё одновременно. Глаза лихорадочно бегают от игроков к игрокам. Слизеринцы в зелёном, гриффиндорцы в красном — мешанина цветов, криков, размахиваний флагами. Забини кружит справа, Нотт на подхвате, Флинт орёт что-то нечленораздельное. Поттер — эта чёртова гриффиндорская икона — на своей метле выглядит так, будто ему сам Мерлин завещал победу. А рядом с ним Уизли, который, кажется, даже в воздухе умудряется жевать. И останавливаюсь на ней. Моё тело. Мои плечи, моя спина, мои руки, сжимающие метлу с такой силой, что, кажется, древко вот-вот треснет. Мои волосы — слегка отросшие после её варварской стрижки — развеваются на ветру. Моё лицо, сосредоточенное, собранное, с закушенной губой — её привычка, которая теперь въелась и в меня. Она смотрит вперёд, на поле, на снитч, который вот-вот выпустят, и в её глазах такая решимость, такая сталь, что у меня перехватывает дыхание. Она сосредоточена. Я вижу это по каждой линии её — моего тела. По напряжённым плечам, по сжатой челюсти, по тому, как она чуть наклоняется вперёд, готовая рвануть за золотым огоньком в любую секунду. И она явно не собирается уступать Поттеру. Нет, Грейнджер не уступает никому и никогда. Даже если для этого нужно летать на метле в теле своего бывшего, заклятого врага. Глупышка. Теплая, почти нежная мысль вспыхивает в голове и я чувствую, как уголки её губ сами собой ползут вверх. Глупышка. Ты так переживаешь, так боишься подвести меня, что готова разорваться на части. А я стою здесь, в твоём теле, и мне плевать на этот матч. Мне плевать на кубок. Мне плевать на всё, кроме того, чтобы ты была в порядке. Чтобы с тобой ничего не случилось. Чтобы этот полёт не стал для тебя последним. Свисток. Мир взрывается криками. Мётлы взмывают в воздух, игроки рассыпаются по полю, квоффл летит в сторону ворот. А я смотрю только на неё. На себя. На ту, что сейчас несётся сквозь этот хаос, ловко уворачиваясь от бладжеров, обгоняя Забини, закладывая такие виражи, что у меня дух захватывает. Она летит. Она летит, чёрт возьми, и делает это лучше, чем я сам когда-либо. — Давай, Грейнджер, — шепчу я, вцепившись в перила так, что костяшки белеют. — Давай, малышка. Покажи им всем. И в этот момент, глядя, как моё тело сражается за победу, я понимаю одну простую и страшную вещь: мне уже всё равно, вернёмся ли мы когда-нибудь обратно. Потому что она — где бы она ни была, в чьём бы теле ни находилась — она моя. И я её. И это единственное, что имеет значение. Спустя минут двадцать на табло 20:20. Ничья. Потные ладони, выкрики с трибун, мельтешение алых и зелёных фигур — всё это сливается в одно сплошное месиво, сквозь которое я вижу только её. Она носится по полю в моём теле, и каждое её движение — плавное, отточенное, будто она всю жизнь только и делала, что играла в квиддич — заставляет моё сердце сжиматься от гордости и страха одновременно. Ещё десять минут. 20:40. Уже не в нашу пользу. Гриффиндорцы орут так, что стены Хогвартса, кажется, вибрируют. На табло горит проклятый счёт, и я вижу, как она замирает на метле, переводя дыхание. Снитч где-то рядом, но они с Поттером упустили его из виду и теперь просто кружат по полю, вглядываясь в пустоту, ожидая, когда золотая вспышка снова появится в их поле зрения. Глупышка. Мысль бьётся в висках, заглушая рёв трибун. Сосредоточься. Ты можешь. Я знаю, ты можешь. И тут я замечаю это. Бладжер. Чёртов, проклятый, вырвавшийся из-под контроля бладжер. Он летит не просто в сторону игроков — он летит прямо в неё. Прямо в моё тело. Прямо в голову. Время замедляется. Я вижу, как Забини, который должен был бы отбить этот снаряд, упускает момент — его бита проносится в миллиметре от мяча, но не задевает его. Вижу, как расширяются глаза Нотта на соседней метле. Вижу, как она — моя девочка в моём теле — поворачивает голову, замечает летящую смерть, и в моих глазах, которые сейчас смотрят на мир её душой, вспыхивает ужас. — ГРЕЙНДЖЕР! — мой крик разрывает воздух, тонет в рёве трибун, никто не слышит, никто не успевает. Она дёргается. Резко, инстинктивно, уходя в пике, и бладжер проносится в миллиметре от моего виска, задевая лишь кончики волос. Я выдыхаю — но рано. Потому что в этом судорожном, паническом движении она теряет равновесие. Метла дёргается, выскальзывает из-под моего тела, и она — начинает падать. Нет. Нет. НЕТ. Я перестаю дышать. Мир сужается до одной точки — до моего тела, которое кувыркается в воздухе, до её крика, который, кажется, разрывает небо, до этой бесконечной, мучительной секунды падения. Она успевает. В последний момент, когда до земли остаются какие-то жалкие метры, моё тело каким-то чудом, какой-то невероятной, отчаянной судорогой хватается за метлу, выравнивается, и она чуть ли не врезается боком, пролетает в сантиметре над травой несколько метров, вздымая фонтаны зелени и земли. Тишина. Весь стадион замирает. Даже судьи, даже комментатор — всё тонет в этой гробовой, леденящей тишине. И она врывается ввысь. А потом — взрыв. Трибуны взрываются криками, свистом, аплодисментами. Кто-то орёт «Малфой!». Но я не слышу. Я вижу только её. Смеюсь. Истерично, громко, не в силах сдержать этот выброс адреналина, страха и облегчения. Она обводит взглядом поле, находит меня — наши взгляды встречаются. И даже с этого расстояния, через сотни метров, я вижу, как она улыбается. Криво, вымученно, но улыбается. Жива. Цела. Моя. Она кивает. Чуть заметно. «Я в порядке». И снова взмывает вверх, в погоню за снитчем, который, кажется, только что мелькнул где-то у противоположных ворот. А я стою, вцепившись в перила, чувствуя, как по её щекам текут слёзы, которых я даже не замечаю. И молюсь всем богам, каким только можно, чтобы этот кошмар закончился. Чтобы она была в порядке. Чтобы мы выбрались из этого. Чтобы у нас было завтра. Еще двадцать минут. 50:70. Солнце слепит глаза. Оно висит прямо над полем, заливая всё золотистым светом, в котором так легко потерять золотой шарик. Я щурюсь, вглядываясь в небо, и вдруг — вспышка. Снитч. Маленькая, наглая, золотая точка мелькает прямо над головой Поттера, и он, кажется, даже не замечает. — Грейнджер! — срывается с моих губ — прежде чем я успеваю подумать. Крик тонет в общем гуле, но она, будто услышав, поворачивает голову. Я смотрю на неё в упор, не отводя взгляда. Потом медленно, очень медленно поднимаю глаза вверх, туда, где только что видел вспышку. Она понимает. Её глаза расширяются, и в следующую секунду она уже летит. Рвётся вверх так резко, что моё тело в её руках выгибается дугой. Поттер, заметив движение, тоже срывается с места, но он слишком низко, слишком поздно. Весь мир замирает. Я не слышу криков. Не вижу ничего, кроме неё и этой золотой точки, которая с каждой секундой становится всё ближе. Она летит так, будто за ней гонится вся тьма этого мира. Летит так, будто от этого зависит её жизнь. Летит так, будто я — её единственная цель. И в этот момент, глядя на неё, на себя, несущегося к победе, я понимаю одну простую, страшную, прекрасную вещь. Я люблю её. Не за тело, не за ум, не за эту дурацкую ситуацию. Я люблю её. Гермиону Грейнджер. Зубрилу. Гриффиндорку. Грязнокровку. Ту, которая семь лет была моим врагом. Ту, которая сейчас в моём теле ловит снитч, чтобы спасти мою репутацию. — Давай, — шепчу я, сжимая кулаки. — Давай, малышка. Ты сможешь. Она вытягивает руку. Ещё метр. Ещё полметра. Сантиметр. Мои длинные, сильные пальцы — смыкаются в воздухе… И снитч в её руке. Тишина. Оглушительная, звенящая тишина на одну бесконечную секунду. А потом — взрыв. Трибуны Слизерина взрываются криками, Забини что-то орёт, Нотт свистит, а она… она просто висит в воздухе, сжимая в кулаке золотой шарик, и смотрит на меня. С высоты. Сквозь солнце, сквозь шум, сквозь всю эту безумную реальность. И улыбается. Моей улыбкой. Самой счастливой, самой прекрасной улыбкой, которую я когда-либо видел на своём лице. Я не выдерживаю. Срываюсь с места, бегу к выходу с трибун, пробиваюсь сквозь толпу, сквозь поздравления, сквозь весь этот ад. Мне нужно к ней. Сейчас же. Потому что если я не обниму её, не коснусь, не скажу — я просто лопну от переполняющего меня счастья. — Грейнджер! — кричу я, выбегая на поле. Она спускается, медленно, грациозно, будто принц на облаке. Спрыгивает с метлы и в следующую секунду уже в моих объятиях. В её объятиях. Чёрт, какая разница. — Ты сделала это, — шепчу я, зарываясь лицом в своё плечо. — Ты, блять, сделала это. — Мы сделали, — выдыхает она мне в волосы, и я чувствую, как дрожит её тело в моих руках. Я обнимаю её так крепко, будто пытаюсь вплавить её тело в своё, стереть границы, сделать нас одним целым, не обращая внимания на беснующиеся вокруг трибуны, на Забини, который что-то орёт, на Нотта, хлопающего по плечам, на весь этот безумный, орущий, обезумевший от победы мир. Мне плевать. Есть только она. Только её — мои руки, обвивающие мою талию. Только её — моё дыхание, щекочущее кожу. Только этот момент, который хочется растянуть в бесконечность. Но она отстраняется. Медленно, будто через силу. Делает шаг назад, и этот шаг отзывается во мне физической болью, будто между нами разверзлась пропасть. Я смотрю на неё и вижу, как мои серые, холодные глаза, начинают наливаться слезами. — Поздравляю тебя, Малфой, — говорит она, сдерживая в горле ком, и этот ком я чувствую физически, потому что он сейчас и в моей груди тоже. — Спасибо, — просто говорю я, глядя на неё в упор, не отводя взгляда. Потому что я знаю. Чувствую кожей, нутром, каждой клеткой её тела, что сейчас произойдёт. Что этот разговор был неизбежен с того самого момента, как я увидел её плачущую после тренировки. Она усмехается. Криво, горько, так, как умеет только она. И в этом жесте — столько боли, что у меня сердце разрывается. — Ты даже не спросишь с чем? — её — мой голос дрожит, но она держится. Держится из последних сил, и я вижу это. Я усмехаюсь в ответ. Тоже криво, тоже горько, глядя прямо в свои глаза, полные слёз. — С тем, что ты скрыла от меня письмо отца, о том, что если я выиграю эту игру, то меня берут в Болгарскую сборную по квиддичу? Она замирает. Её глаза расширяются, в них мелькает растерянность, непонимание. — Откуда ты… — шепчет она, и её голос срывается, ломается, превращаясь в хриплый, почти беззвучный выдох. — Знаю? — я делаю шаг ближе, сокращая расстояние между нами до минимума, до того самого, где воздух начинает вибрировать от нашей близости. — Ну, просто решил раскусить одну лживую малышку, — говорю я, и в моём голосе нет ни капли злости, только тёплая, почти нежная усмешка, которая, кажется, добивает её окончательно. Она замирает. Её глаза расширяются до невозможности, в них плещется целый океан эмоций: шок, неверие, страх и где-то глубоко-глубоко — облегчение. Губы дрожат, и она прикусывает нижнюю, пытаясь справиться с этим предательским движением. — Ну, во-первых, я не идиот, Грейнджер. А во-вторых… — я протягиваю руку и касаюсь её щеки, чувствуя под пальцами влажную дорожку, — твои слёзы вчера на поле были слишком красноречивы. Ты плакала не от усталости. Ты плакала от того, что нам придется расстаться. Она сглатывает. Её — мой кадык дёргается, и я вижу, как она борется с собой, пытаясь не разреветься снова. — Я… я не хотела, чтобы ты знал, — выдыхает она. — Думала, если я выиграю, если всё пройдёт хорошо… — она запинается, и я вижу, как больно ей произносить эти слова, — у тебя будет лучшее будущее и любимое дело. Я усмехаюсь. Коротко, горько, но в этой усмешке — не обида, а какая-то обречённая нежность. — Грейнджер, — говорю я тихо, почти в самые губы, — ты правда думаешь, что меня волнует волнует мнение отца? Что мне есть дело до Болгарии, до сборной, до всего этого дерьма? Она поднимает на меня глаза. В них — надежда. Такая хрупкая, такая боязливая, что я на секунду затаиваю дыхание. — А тебе всё равно? — шепчет она. Я молчу. Просто смотрю на неё. На себя. На это лицо, которое я знаю лучше своего. На эти глаза, в которых сейчас плещется вся вселенная. И чувствую, как внутри разливается то самое, чему нет названия, но что сильнее любой магии. — Мне не всё равно, — говорю я наконец. — Мне не всё равно на тебя. На то, что ты готова врать, скрывать, плакать по ночам, лишь бы не подвести меня и сделать мой мир лучше. На то, что ты выложилась на этом поле так, будто от этого зависела моя жизнь. На то, что ты, чёрт возьми, лучшее, что случалось со мной в этой никчёмной жизни. Она замирает. Её губы приоткрываются, и я вижу, как в своих глазах она пытается осознать то, что я только что сказал. Она всхлипывает. Прямо в мои ладони. — Но твой отец… он… — Мой отец, — перебиваю я жёстко, — может идти в задницу со своими планами. Я больше не тот мальчик, который дрожал перед ним в Малфой-Мэноре. Я — Драко Малфой, который любит Гермиону Грейнджер. И если ему это не нравится, он может попробовать меня остановить. Она смотрит на меня. Долго, не мигая, сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь весь этот ад. И вдруг улыбается. Сквозь слёзы. Так, как умеет только она. — Малфой… — выдыхает она. — Грейнджер, — перебиваю я. — Если ты со мной — я справлюсь с чем угодно. Если ты рядом — мне не страшны никакие Люциусы. Ты — моя семья. Моя команда. Моя… — я запинаюсь, но договариваю, — Моё всё. Слёзы текут по её щекам. Она не пытается их вытирать, не отворачивается. Просто стоит и смотрит на меня, и в этом взгляде — столько любви, столько боли, столько надежды, что мне хочется снова прижаться к ней, но вместе этого я шепчу ей. — А теперь поверни голову в сторону жюри. Медленно. Не делай резких движений. Она замирает. Всё её тело напрягается. Я чувствую, как под пальцами дрожит её рука, которую я всё ещё сжимаю в своей. И пока она медленно, очень медленно поворачивает голову, вскидывая её к верхним трибунам, туда, где в первом ряду, как два чёрных ворона на насесте, сидит отец и тренер сборной Болгарии, — я незаметно, одним отработанным движением, зажимаю её пальцы в кулак, оставляя снаружи только один. Средний. А потом, в таком положении, не спеша, с достоинством, которого требует ситуация, я протягиваю её — мою руку в сторону трибун. Прямо в их сторону. Прямо в эти ледяные, осуждающие лица. Прямо в лицо моему отцу, который сейчас, наверное, багровеет от ярости, от новой причёски его сына, от проколотого уха, от того, что я общаюсь с гразнокровкой и в лицо этому болгарскому мудаку, который ещё минуту назад, вероятно, обсуждал мои перспективы как товар на ярмарке. Мы вдвоём показываем им фак. Один на двоих. Самый неприличный, самый дерзкий, самый прекрасный жест в моей жизни. Грейнджер сначала не понимает. Она смотрит на свою вытянутую руку, на этот одинокий, торчащий вверх средний палец, потом переводит взгляд на меня, и в её глазах — такая смесь ужаса, неверия и зарождающегося понимания, что я едва сдерживаю смех. Она резко отдёргивает руку. Дёргает так, будто обожглась, и прячет её за спину, но поздно. Жест сделан. Увидели все. И отец, и тренер, и половина трибун, которые уже начали перешёптываться. — Малфой, — шипит она моим голосом, в котором сейчас столько ужаса, сколько не было даже в день обмена, — что ты делаешь? Ты с ума сошёл? Это же твой отец! Ты только что… — Давай, — перебиваю я, и на моих губах расползается самая широкая, самая безумная, самая счастливая улыбка за всю мою жизнь. — Пошлём нахрен его. Вместе. Ещё раз. Не бойся. Она смотрит на меня. Долго, не мигая, пытаясь найти в своих глазах ответ на вопрос, который даже задать страшно. А потом на её — моём лице появляется то самое выражение, которое я видел у неё только раз — когда она решилась нарушить все правила и влезть на метлу. Упрямство. Решимость. И безумный, дикий азарт. — Давай, — выдыхает она и, не дожидаясь моей помощи, сама вскидывает руку с оттопыренным средним пальцем в сторону трибун. Высоко, гордо, не скрываясь. И орёт так, что слышно, наверное, до самого Запретного леса: — ПОШЁЛ ТЫ, ЛЮЦИУС! Я ржу. В голосину, заливисто, как ненормальный. Её голосом, её лёгкими, её смехом, который сейчас звучит как самая прекрасная музыка. И вслед за ней вскидываю свою — её руку с таким же факом, и мы стоим посреди поля, два идиота в чужих телах, и посылаем моего отца куда подальше, не обращая внимания на то, что нас видят сотни людей, что завтра об этом будет знать вся школа, что после этого уже ничего не будет как прежде. И я не сдерживаюсь. Притягиваю её к себе за шею и впиваюсь в её — свои губы с такой жадностью, будто это наш последний поцелуй. Она отвечает — отчаянно, горячо, забыв обо всём на свете. И в этом поцелуе — всё. И страх, и надежда, и обещание, что мы будем бороться. Вместе. До конца. Где-то на трибунах всё ещё орут, празднуя победу. Где-то там, в замке, ждёт письмо с печатью Малфой-Мэнора. Где-то в будущем отец делает на меня порчу. Но сейчас — только мы. Два безумца в чужих телах, целующихся посреди поля, под крики толпы и закатное солнце. И это — самое правильное, что случалось с нами за всю жизнь.