Синяя, но стараюсь

Я шла. Ноги двигались сами. Хвост мел землю — я замечала это краем глаза, но не управляла. Корень под ногами то уходил в землю, то снова поднимался из мха. Я смотрела на него. На светлые прожилки под корой. На капли влаги, повисшие на лишайнике. Мелкие тени пробегали под корнем — быстрые, гибкие. Я видела их краем глаза, но не поворачивала головы. Они неслись за своей добычей. Не за мной. Я смотрела под ноги. На корень. На землю. На мокрые камни. Ступни сами находили опору. А потом я подняла глаза. Ствол уходил в небо. Ветви переплетались в мосты, лианы свисали гирляндами, в них мерцали огоньки. На секунду замерла. Ствол дерево пестрел подобно витражу. У подножья огромные плетенные пещеры... Дошла. Корень привёл к сотканному входу. Голоса сливались с шумом в ушах. Подошла ближе. Никого не было. Тогда откуда голоса... —Tìftang, kewong. Голос резкий. Замерла. Медленно поворачивая голову. Затем, разворачиваясь полностью. Двое. Луки направлены, но тетива не натянута. Уши прижаты к головам. На лицах — желтые пятна. На плечах — пёстрые перья. Я смотрела на них, не поднимая рук. Не отступая. — Рesu'tì? — блуждающий взгляд зацепился за наконечник стрелы смотрящий в мой лоб, еще секунду назад его не было, перетек на белые полосы на лице и хмурый взгляд. Второй подошел ближе, отодвигая стрелу.Я видела, как двигались его губы. Не поняла. Он шагнул ближе, протянул руку. Я не отшатнулась. Его пальцы коснулись моей щеки, отвели волосы. Его запястье — браслет из кости, нарукавники из панциря, яркие шнурки и браслеты. Потом он замер. — Sarentu? — голос изменился. Он отнял руку, посмотрел на меня, потом на второго. Сказал что-то быстро, отрывисто. Наверное надо было собраться и перевести то что они говорят, но... сил не было.— Neytan, fkol Olo’eyktanit, pxim! Один убежал, оглянувшись на бегу. Второй — тот, кто трогал метку, — начал обходить меня по кругу, осматривая. Я стояла, чувствуя его взгляд на спине, на руках, на лице. Я знала, как выгляжу. Грязь, кровь, спутанные волосы. Не знала, что он ищет. Он остановился напротив. Сказал что-то, указывая на мой лоб, потом на плечо. Я не поняла. Просто смотрела на его перья. Красные, синие, длинные. Интересно, у кого из животных тут есть перья? Ничего не происходило. Только ветер шуршал в листьях где-то над головой, и внутри дерева кто-то перекликался — далеко, не здесь. Шаги. Быстрые. Посмотрела в туннель из нитей. Голоса. Новые. — Peyähem fìtseng? — сказал голос и ему тут же дали дорогу. Из туннеля вышел мужчина. Я подняла глаза. Нагрудник — , переливающийся, будто живой. Краска текла по ткани, смешивалась с кожей, и казалось — это не одежда, а часть его. За ним женщина — яркое жёлтое пятно, перья, бусы, всё движется, звенит. Он остановился напротив. Смотрел долго. — Peseng nga zola'u? — спросил он. Голос низкий, ровный. Я все смотрела на его нагрудник, расшитый синими цветами . На то, как свет скользит по нему, меняя оттенок от синего к зелёному. — Lu nga pesu'u?— он чуть наклонил голову. Я перевела взгляд на его лицо. Это был ... мужчина в возрасте. На белые полосы на скулах, на лучики на носу. медальон на лбу с нарисованной птицей или насекомым... Слова доходили медленно, не складывались в смысл. Он ждал. Я молчала. — Sarentu? Fì'u? Fì'u ke lu Sarentu — a ayoel 'olefu... Ke sngä'ik fo Eywat fa fìfya tì'ongl. — я не хотела переводить этот тон, он говорил цедя, не хотела смотреть в глаза, но смотрела ... разве я хотела так выглядеть... Женщина спасла, шагнула вперёд. Положила руку ему на плечо. — Ka’nat, — сказала она тихо. Он обернулся. Она жестом показала в сторону — туда, где стояли охотники. Они опустили оружие. На’ви повернулась к мужчине в бирюзе и заговорила быстро, обводя руками пространство вокруг меня — голову, плечи, руки. Он слушал. Смотрел на меня. Я на него. Женщина оказалась рядом мгновенно, и вот жёлто-голубое пятно занимает всё пространство взгляда. Она взяла моё лицо в ладони. Пальцы тёплые, сухие. Большие пальцы легли на скулы, остальные — на затылок. Я не могла отвести взгляд. Её глаза были яркими, жёлтыми, почти золотыми. С морщинками, с белыми и красными полосами, повторяющими лучики от глаз и носа. Она смотрела долго. В мои глаза. Под левый глаз. Снова в глаза. Потом сказала. Медленно. Разделяя слова так, чтобы начало доходить и до меня: — Я вижу глаза Саренту. И я вижу боль. — Она чуть повернула мою голову, показывая на вход, и обвела рукой дерево: — Дерево-дом укроет твою печаль и вернёт краски твоей душе. Этому голосу хотелось верить. Появилась мысль, что здесь действительно спокойно. — Ну… — она чуть склонила голову, и в её голосе мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое. — Или хотя бы твоей одежде. В этой тебя испугается даже ангтсик. Где-то внутри что-то шевельнулось. Не боль. Не страх. Просто — очень далёкое, слабое тепло. Опустила глаза на свои руки. На грязь, на запёкшуюся кровь, на разорванный рукав. Сзади снова раздался голос мужчины. Он что-то сказал женщине. Она убрала руки от моего лица, но не отошла. — Ка’тан, отдай Саренту мне. Бедное дитя ничего не понимает. — Меня неожиданно схватили за щёку и потянули. — Ты посмотри, сколько ей? Пятнадцать? Или меньше? Не знаю, что именно пробило эмоциональный барьер — щипок за щёку или возможный возраст, но рот приоткрылся в немом шоке. Женщине было всё равно. Из глаз полились слёзы, но она резко вернула руки к щекам, сжимая их так, что я почувствовала, как они нагреваются: — Подожди, ещё не время плакать. Надо привести тебя в порядок. Женщина не отпускала моё лицо. Пальцы тёплые, сухие, чуть шершавые. Я смотрела в её глаза и не могла отвести взгляд. — Я НэфИка — старейшина Аранахе. И лучшая ткачиха, Аранахе..да и всех Верхних равнин и Туманного леса. — сказала она. — Как твоё имя, дитя? — открыла рот. Звук не вышел. — Или имени нет? — она чуть склонила голову. Сглотнула. Горло саднило. — Чалчи, — прошептала. Голос был чужим, хриплым. Но сейчас хотелось ответить. Чалчи — ведь это теперь моё имя? Она кивнула, будто ничего другого и не ждала. — Чалчи, — повторила, пробуя на вкус. — Хорошее имя. — Хорошо, идите. Поговорим, когда устроится. Она убрала руки от моего лица, обернулась к мужчине за спиной, сказала что-то быстро. Я не поняла слов, только интонацию: уверенную, довольную. Нэфика взяла меня за руку. — Пойдём. Вокруг было столько красок, что я не понимала, куда смотреть. Повсюду ходили на’ви, вызывая желание спрятаться. Я чувствовала взгляды. Женщина тянула за руку, не давая отстать, и что-то щебетала. Настолько быстро, что её слова были похожи на шум и проходили мимо. Коридор быстро сменился другим, и мы остановились возле занавески. Нэфика протянула мне свёрток — мягкая ткань, сухая. Потом поставила на камень корзинку: кусок твёрдого мыла, мох, ещё один лоскут. — Вымойся, — сказала просто. — Я буду ждать и не задерживайся. Она вышла. Занавесь качнулась. Я отодвинула её. Пещера оказалась больше, чем я думала. Стены уходили вверх, теряясь в темноте. Вода доходила то до колен, то уходила в глубину. Светящийся мох на стенах отражался в ней, и казалось — я стою посреди космоса. В пещере кто-то был. Несколько фигур у дальнего края воды, где было неглубоко. Женщины смеялись и мыли детей — маленьких, пухлых, с мокрыми волосами, прилипшими к спине. Разных возрастов. Они смеялись, тянули руки... смех отдавался эхом... Как я его не заметила раньше? Один из детей посмотрел на меня. Я замерла. Уши прижались к голове. Тут дети, а я... в крови. Женщина, сидящая напротив, подняла голову и тихо сказала что-то остальным. Быстро отвернулась. Посмотрела вниз на штаны. Правый карман оттягивала тяжесть. Нос дёрнулся. Медленно просунула руку, вытягивая из кармана СЭМ... Секунд пять смотрела на пистолет... он был... чистым. Более-менее... Голоса за спиной подозрительно смолкли. Я медленно опустила его в корзинку. Сняла одежду, замерла, не зная, куда её деть. Едва уловимо осмотрела тело — синяки, грязь въелась... ноги чёрные. А рука... дёрнулась. Оставила грязные вещи рядом и, не видя, куда именно, шагнула в воду, тут же проваливаясь в глубину. Зависла. Тишина. Только пузыри воздуха поднимаются к поверхности. Вокруг всё светилось — вода, камни, мои руки. Выпустив последний воздух, всплыла. Было… неловко. Прячась в воде, достала мыло с мхом и, стараясь не выделяться, начала тереть тело под водой. Это было… нелогично. И странно. Когда мысль осела в сознании, я всё-таки нашла камень, прикрытый водой, и отмывалась уже на нём. Руки. Плечи. Лицо. Остервенело, не глядя. Особенно правую руку. Не смотреть на них. Не думать. Не останавливаться. Слушая бульканье, крики и голоса. Здесь было… беззаботно. Вода вокруг стала мутной, тёмной. Я тёрла, пока кожа не покраснела, пока не заболела. Пока не стало казаться, что вместе с грязью уходит и всё остальное. Мочалка зацепилась за браслет на левой руке. Остановилась, всматриваясь в жёлтую бусину. Начало… Тяжело вздохнула. Голова стала тяжелее — физически, мокрая коса тонной висела на теле в противовес эмоциям и разуму. Я поднялась из воды и тут же наткнулась на чей-то взгляд. Молодая на’ви, с раскрашенным лицом, чёлкой на глазах и перьями в волосах. Бровь дёрнулась. Она сидела на камне у дальнего края воды и смотрела. Выглядела скучающе. Я медленно повела глазами в сторону. Может, не на меня? Рядом никого не оказалось. Неуверенно вернула глаза к девушке. Замерла. Девушка молчала и не двигалась. Неловко довернулась к корзинке. Вероятно, стоило одеться… Схватила верхнюю часть — просто кусок ярко-зелёной ткани. Обмотала со спины и перекрестила на груди, подвязывая на шее. Кажется, рёбра шевельнулись от чужого взгляда. Натянула через голову, затянула дрожащими пальцами не с первого раза, чувствуя, как ткань прилипает к мокрой коже. Потом набедренную повязку. Это было... тут была куча верёвок и торчала ткань, ещё толстая коса... ничего не понимаю. Эти, наверное, надо завязать где хвост, вот этот кусок — это точно перед, но... в груди колыхнуло беспокойство и смущение. — Неправильно делаешь. Вздрогнула. Тихий голос прозвучал так близко, что я чуть не выронила верёвки. Замерла, как вор, пойманный с поличным. Девушка подошла ближе, протянула руки. Я заставила себя не дёргаться и отпустила плетение, отдавая в чужие пальцы. По коже пробежали мурашки. Хвост обвил ногу. Пальцы на’ви ловко подхватили пояс, затянули, поправили повязку, чтобы та сидела ровно. — Поняла? — кивнула. Ничего не поняла. — Теперь не сползёт. Девушка не торопила. Стояла, чуть склонив голову, рассматривая меня с тем же спокойным и даже оптимистичным выражением лица. — Меня Нэйту зовут, НэфИка попросила проводить, — сказала она. Я сглотнула, кивая. Кажется, она — подросток…? — Чалчи. Нэйту кивнула и перевела взгляд на кучу грязной одежды, которую я бросила на камне. Грязь, кровь, пот. Всё, что было на мне. — Это лучше сжечь, — сказала она просто. — Воняет. — глянула на девушку. Она была права, но… я не могла подобрать слова. — Бери и пойдём. — на’ви шагнула к выходу, не оборачиваясь. — Перед входом как раз разожгли костёр. Шагнула за ней, подбирая одежду и не понимая, как её держать, чтобы не запачкаться и чтобы меня не стошнило. Мы вышли из купальни. Коридоры из корней, светящиеся нити над головой. Впереди Нэйту шла легко, не оборачиваясь. Я сжимала в руках ком грязной одежды — от неё пахло кровью, гарью, страхом. Хотелось бросить, но пальцы не разжимались. У входа, на каменной площадке, горел небольшой костёр. Пламя лизало сухие ветки, дым поднимался вверх, смешиваясь с вечерним светом. Нэйту остановилась, кивнула на огонь. — Бросай. Я посмотрела на одежду. Потом на костёр. Разжала пальцы. Ткань упала на угли, вспыхнула, зашипела. Запахло горелым. Стояла, глядя, как огонь пожирает грязь и кровь. Пламя лизало лохмотья, и вместе с ними уходило что-то ещё — может, память. Может, часть вины. Девушка молчала. — Пойдём, не стой. Она развернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Чуть помедлила и шагнула за ней. Коридоры из корней вились всё выше. Светильники освещали дорогу. Смотрела под ноги, чтобы не споткнуться, но краем глаза замечала, как стены меняются — то гладкие, как кора, то сплетённые из тонких веток, пропускающих мягкий свет. Нэйту остановилась у входа в большое помещение. Внутри пахло травами — горьковато, сладко, настойчиво. На каменных выступах лежали пучки сушёных растений, глиняные горшочки, плошки с чем-то тёмным и густым. Жёлтый плащ НэфИки словно светился в полумраке. Рядом с ней сидел на’ви — низкий, коренастый, с седыми прядями в косе. — А вот и ты, душа моя, — сказала НэфИка мягко. — Проходи, Кайе осмотрит тебя. — Садись, — произнёс он грубым, хриплым голосом, кивнув перед собой. Я послушно села на подстилку. В руках врач держал глиняную плошку и кусок мягкой ткани. Я смотрела на его лицо — спокойное, без тени жалости или любопытства. Кайе поднял голову, посмотрел на меня. Секунду. Потом взял ткань, макнул в плошку и начал втирать мазь в царапины на плечах и лице — там, где ветки хлестали, где осколки резали. Мазь холодила, пахла резко, горько. Он поднялся, осмотрел лицо — осторожно повернул, нашёл ссадину на скуле, намазал. Я сидела смирно, но каждый раз, когда его пальцы приближались к правой руке, я её отдёргивала. Неосознанно. Кайе заметил. Он перехватил мой взгляд, который всё время упирался в правую ладонь. — Руку — сказал он. Протянула левую. Он посмотрел на браслет на ней... и покачал головой. — Правую. Замерла. Пальцы правой руки сами собой сжались в кулак. Я не хотела её показывать. Она была чистой — я отмыла её, отскребла, тёрла, пока не заболела. Но вдруг под ногтями осталось? Вдруг я пропустила? Вдруг там, в складочках кожи, всё ещё запеклось красное? — Саренту, — позвал Кайе терпеливо. Промолчала, пряча глаза. — Что там? — спросил он. Он протянул руку, я не дала. Тогда он сам взял мою правую кисть — осторожно, но твёрдо — и поднёс к своим глазам. Рассматривал каждый палец, каждый ноготь, каждую складку кожи. Волосы на затылке встали дыбом. Хвост дёрнулся, как ужаленный. — Сильно тёрла, кожа покраснела, — сказал Кайе спокойно и отпустил. — Это твоя рука. Не чужая. — закусила губу, косясь на руку. — Ничего серьёзного, — сказал он Нэфике. — Благодарю тебя, Кайе, — ответила женщина. Тот кивнул, не поднимая головы, и принялся складывать свои плошки. Сидела на циновке, теребила край повязки, трогала бусину на браслете. Глаза бегали по стенам, по корзинам, по рукам — своим, чужим, не своим. Нефика подала лист с кусочками. Пахло чем-то сладким. — Ешь. Покачала головой. Еда застряла в горле. Или вернуться обратно. Открыла рот. На'ви подняла руку. — Не сейчас. — Замерла. Слова застряли, не успев родиться. НефИка взяла её за руку. Пальцы тёплые, сухие, крепкие. — Раз нет голода, пойдём, дитя. Мы вышли в коридор. Светящиеся нити над головой мерцали. Я шла, смотрела на жёлтый плащ Нэфики. Слова копились в горле, царапали изнутри. Грудь вздымалась, сбивалась. Хотела остановиться, спросить — но женщина вела, не оборачиваясь, и слова не шли. Она заговорила — легко, быстро, будто не замечая моего сорвавшегося звука. — Ты только посмотри, какая ночь сегодня, — сказала она, ведя меня вверх по лестнице из корней. — Звёзды, как никогда яркие. Говорят, что именно под такими звёздами Великая Мать дарует особо благостные сны. Безысходно попыталась замедлить женщину. Я не хотела спать, я не могла! — А завтра утром я покажу тебе мастерскую, — перебила Нэфика, даже не поворачивая головы. — Ты видела наши краски? Нет? О, это нечто. Мы растираем пигменты из цветов, которые растут только в этом лесу. Есть один — фиолетовый, он светится в темноте. А есть синий — глубокий, как небо над Верхними равнинами. А если повезёт, можно будет постараться и создать туман на ткани, как тот, что стелется по Туманному лесу. — Она фыркнула. Тени, сплетения ветвей, жёлтые огоньки в листве. Меня потянули за руку, и ноги сами шагали следом.— Хотя серый — не наш вариант, каким бы сложным он ни был. Аранахе лучшие ткачи, знаешь ли. Другие кланы прилетают к нам за тканями. Мы поднялись выше. Воздух стал свежее, тише. Ветви расходились в стороны, образуя широкую площадку. На лианах качались шары — сплетённые из тонких ветвей, обтянутые тканью. Жёлтые, оранжевые, зелёные. Некоторые входы закрыты, другие открыты, пустые. — Вот, например, этот шёлк, — НефИка остановилась у одного. Отодвинула жёлтую ткань, жестом велела сесть. Шар качнулся, пол под ногами — сплетённые прутья, и тонкий матрас из мха с ткань свернутой рядом. Темно, сушёными травами. Она поправила ткань — Его делают наши мотыльки. Нигде больше такого нет. Мягкий, прочный. Мне все говорят, что если спать под такой тканью, сны становятся светлыми. Не знаю, правда ли, но… Женщина остановилась у шарика-гамака, отодвинула занавеску. — …проверить не помешает. Сидела, глядя на неё. Сглотнула. Открыла рот. Хотела спросить — о том, что было, о том, что не уходило из головы, о руках, которые всё ещё помнили чужую кровь. — Ложись, — кивнула она и чуть надавила на плечи, заставляя. Умоляюще посмотрела в глаза. — Нэфика…— выдохнула. Не глубоко, но выдохнула. — Я знаю. — Её голос стал на грани слышимости. — Я знаю, о чём ты хочешь спросить. Мы поговорим. Но сейчас твоя голова, как спутанная нить. Сон в Дереве-доме принесёт покой, шёлк обнимет тебя, а мотыльки распутают твою боль. — Она надавила на плечи сильнее. — Дай им время. — Голос перетёк в пение: — Здесь ты в безопасности, дитя Саренту. Тяжёлая ладонь коснулась щеки, погладила лоб и исчезла, вызвав лёгкое разочарование. Нэфика зажгла пучок трав и привязала ко входу — тонкий, сладковатый дым, похожий на запах ладана в церквях, заставлял успокаиваться. — Завтра новый день. Встретим его с первыми лучами, душа моя. Шторка закрылась. Я прикрыла глаза, вдыхая запах из детства. Я не собиралась спать. Не хотела видеть кошмаров. Просто лежать и вдыхать… Я не заметила, когда сон пришёл. Просто в какой-то момент поняла — я не в гамаке. Вокруг было темно. Но не пусто. Он был там. За спиной. Я не видела его — я знала. Чувствовала тяжесть мёртвого тела на холодной земле. Запах крови и желчи, который не выветривается. И взгляд — он смотрел в небо, которого уже не видел. Я не могла обернуться. Даже если бы захотела. Сон нёс меня вперёд без выбора. Трава под ногами была мягкой, но странной — она не гнулась, а хрустела, как бумага. Я опустила взгляд. Под ногами был уже не мох Пандоры, а асфальт. Серый, потрескавшийся, с белыми полосами разметки. Подняла голову. Улица. Старая английская улица с двухэтажными домами из красного кирпича. Фонари горели тусклым жёлтым светом, но небо было чужим — пандорианским, с двумя лунами и огромной планетой. Я отвела взгляд и пошла вперёд. Вывески менялись, пока я смотрела. «Post Office» — «Почта». «Fish & Chips» — «Рыба и чипсы». А потом надписи поплыли, превращаясь в чужую вязь — то ли японскую, то ли арабскую. Я не могла прочитать их. Я шла по улице, и лица в окнах домов были размытыми. Тревога нарастала: я не могла запомнить ни одного, но они были знакомы. Только ощущение, что на меня смотрят. — Лиза! — крикнул сзади весёлый голос. Майли? Я обернулась. Никого. Мёртвый солдат снова оказался за спиной. Я чувствовала его тяжесть. — Лиза, ты где? — голос бабушки. Тёплый, родной, далёкий. Я развернулась и рванула вперёд. Дома по бокам поплыли, расплываясь акварелью. Асфальт сменился грунтовой дорогой. Запахло мёдом и сушёной травой. Вот он. Домик. Белый, с зелёными ставнями. Сад, где я бегала босиком. Калитка, которую никто никогда не закрывает — и её вечно надо подкрашивать. Ветер подхватил меня, и я полетела. Я махала руками, будто крыльями, но скорость не прибавлялась. Я начала снижаться — дорога была перед самым носом, но я всё ещё парила. С тяжестью размахивала руками, пытаясь подняться хоть на миллиметр. Домик не приближался. Он отдалялся — медленно, издевательски. — Бабушка! — крикнула я. Голос сорвался. Дверь открылась. На пороге стоял силуэт — тёплый, знакомый. Но лица не разобрать. В дверном проёме мелькнула ещё одна фигура. Мама? Мама! Я побежала. Как можно быстрее — как на марафоне перед финишем. — Да где же она? — её голос. Знакомый, живой. — Вечно опаздывает, как отец… Отец. Я хотела крикнуть: «Я здесь! Я здесь, мам!» Но из горла не вырвалось ни звука. — Милая… — Бабушка зашла в дом. Он становился всё меньше и меньше. Я рванулась вперёд, но ноги не слушались, запинались… Я падала в эту вязкую темноту. — Не уходите, — прошептала. И проснулась. В гамаке-шарике было тихо. Пахло ладаном — или чем-то похожим. Я не знала, как это называется на на'ви. Щеки касалась прохладная ткань. Я лежала, глядя в плетёный потолок, и не сразу поняла, что плачу. Солдат исчез. Вместо него — домик с зелёными ставнями. Бабушка у двери. Мамин голос, отец... Зажмурилась. Это такое далекое детство. Когда мир был прост и светел. Я боялась вспоминать. Боялась надежды и отчаянья которая придет с ними. Хотелось вернуться в свой музей. На привычное утренние пробуждение с нежеланием вставать. Сонные дороги в тумане. Дождливое небо и покой. Сон сломал запрет. И теперь воспоминания лежали где-то под сердцем — тёплые, недосягаемые и такие желанные. Я так хочу обратно... Повернулась на бок вытирая слезы о мох, обнимая правую руку и прижимая к груди. Казалось она была ледяной. Помассировав ее пальцами и все таки опустила глаза. Обычная. Не в крови. Чистая. Синяя с розовым. Вдохнула. Выдохнула. Привставая на локте и все еще держа правовую ладонь, пальцами. Шар едва заметно двигался, подвешенный на лианах. Замерла, бессильно. Рука нашла браслет. Два браслета. Бусина была гладкой, тёплой. Браслет-планшет висел там же, чуть холодня кожу. Сидела глядя на темноту за тканью. Вчерашнее тело убитого - покрылось легкой дымкой. Притупилось. Сейчас после сна стало... лучше. Но … сжала правую руку в кулак, разжала. Надолго ли? Пальцы - слушались. Внутри всё ещё было пусто, но теперь рука не казалась убийцей... Горько прикрыла глаза. Я ей была. Можно было сколько угодно продолжать винить собственную часть тела, но от этого она не обретет сознания... Я - убила. Есть ли этому оправдания? Висок кольнула боль, усталость навалилась из ниоткуда, заставляя плечи ссутулиться и обнять колени, подтягивая к себе. Не знаю, сколько прошло времени. Шея затекла так, что не повернуть. Нога онемела. Я пошевелилась, и гамак жалобно скрипнул. За тканью кто-то замер, потом зашуршал дальше — быстрые шаги, приглушённый смех. Местные проснулись. — О, Эйва, сколько можно! Мы должны были выйти раньше! — шепнул один. — Ну, я люблю повалятся — ответил другой, явно зевая. Голоса стихли, но я замерла. Сердце подпрыгнуло. Тайлан иногда будил меня по утрам, осененный гениальной идеей — или я его из мести, за эти его подъёмы. Но в основном, Ри'нэла выгоняла нас из пещеры, потому что мы любили поваляться... долго. Сейчас никого из них нет. Никто не дёрнет за гамак и не засветиться от очередной дурацкой идеи, которую можно вывалить на сонного члена ... семьи? Но я могу позвонить сама. Хотя бы сказать, что я здесь. Потянулась к шее… Да. Это - правильно. Пальцы нащупали пустоту. Наушника не было. Я похлопала по плечам, по груди, зачем-то по животу. Пусто. Я дернулась так резко, что гамак качнулся. Шар двинулся. Пальцы вцепились в плетёные стенки. Наушник. С чекером. Он был в кармане. В тех штанах. Которые я сожгла. — Блять. — выдохнула я шёпотом. Я сама бросила его в огонь. На эмоциях. Не подумала. Не вспомнила. Но Альма наверное предупредила, да? Перед глазами встало лицо Тайлана — испуганное, с прижатыми ушами. Ох. Переполошилась. СЭМ. Я же его выложила, да? В корзинку? А куда дела... Уткнулась лбом в колени Я идиотка. Боже, где она? В купальне была, а потом?