Святотатство

      ​Милан встретил Петю пронзительным холодом и оглушительной тишиной олимпийской деревни. Для него эти Игры были высшей точкой дисциплины — без флага, без гимна, под надзором Вероники Анатольевны, чей взгляд впивался в него, как датчик телеметрии. Дайнеко знала его как облупленного: каждый вздох, каждый лишний поворот головы. В Милане её опека достигла апогея: она была рядом на каждой тренировке, на каждом походе в столовую, её взгляд — острый, профессиональный — сканировал Петю на наличие малейших трещин. Она поехала с ним в качестве мамы-тренера, и Петя чувствовал себя не человеком, а драгоценным инструментом в её руках, который нельзя ронять.       Но Дайнеко была лишь верхушкой айсберга — под ней лежал гранит отцовских ожиданий. Дома, в Питере, за него молились. Отец , его братья, прихожане — для них Петя был живым свидетельством того, что можно быть в «миру», достигать вершин и оставаться чистым. Каждое сообщение от семьи: «Бог в помощь, Петенька», «Мы все смотрим на тебя», ощущалось как тугой ворот рясы, затянутый на горле прямо посреди олимпийского катка.       И ​Влад, который остался в Питере — был отдельной катастрофой, вписаной в этот фундамент. ​      Их отношения с Владом никогда не планировались как «святые», и их история была лучшим, что случалось с Петей — именно это делало её сейчас невыносимой. Всё началось два года назад — хаотично, по-дурацки, через смех в раздевалках и участившиеся ночные переписки. Влад был «haotic energy» в чистом виде: он мог заставить Петю съесть бургер на скорость перед важным стартом или танцевать под попсу, когда тот готовился к экзамену по вышмату — Влад всегда был его связью с землей и правом на нормальность. Петя помнил, как они переходили эту грань — от «бро» к возлюбленным — в полумраке питерского подъезда, где Влад просто прижал его к стене и сказал: «Хорош строить из себя святого, я же вижу, как ты на меня смотришь».       Влад — вечное «снимем тикток», громкая музыка в раздевалке и шутки на грани фола. Он ворвался в жизнь Пети вихрем, и это было искренне, шумно и поначалу — весело. Влад был единственным, кто мог заставить Петю забыть о псалмах, учёбе и долге, но за два года всё изменилось. ​       Когда давление на Петю возросло, когда он стал «надеждой», Влад, из любви и страха его сломать, начал... подстраиваться. Он будто добровольно подрезал себе крылья, чтобы не задевать ими Петю, и словно «приручился». Когда пошли серьёзные титулы и давление, он, стараясь поддержать, начал играть в эту правильность, стал беречь Петю, стал тише. Стал тем самым «идеальным партнером», который всегда поймёт и всегда подождёт, превратился в зеркало петиной «правильности», и Пете стало тошно на это смотреть. Он скучал по тому хаотичному Владу, который мог сорваться ночью гулять по крышам, но вместо него теперь получал бесконечные сообщения поддержки.       ​Когда стало ясно, что Влад не едет на Олимпиаду, Петя захлебнулся от вины. Он видел, как Влад гаснет, как его энергия Дикиджи сворачивается в тугой, болезненный узел. Влад не злился, просто стал еще более «правильным» и ещё более поддерживающим. ​      — Забери это золото, Петь, — сказал он в ночь перед отлётом, и в его глазах была такая собачья преданность, что Петю едва не вырвало.       — Ты — наша надежда.       ​Пете хотелось крикнуть: «Да перестань ты быть таким удобным!», но Влад только улыбался. Эта его новая, вымученная «святость» была для Пети душным коконом.       Гуменник ехал в Милан с четким осознанием: он хочет расстаться.       Не потому, что разлюбил, а потому, что больше не мог выносить эту ответственность за двоих. Но бросить Влада сейчас, когда тот «на дне» — вот это было бы за гранью петиного понимания о морали. Той самой морали, которая в его семье всегда была важнее самого человека.       ​Петя чувствовал себя запертым в вакууме. Вокруг были Игры, к которым он, как любой спортсмен, наверное, шёл всю жизнь, но внутри была только звенящая пустота и жажда святотатства. Ему нужно было совершить что-то непоправимо грязное, чтобы этот пьедестал, на который его возвели отец, Дайнеко и ставший слишком тихим Влад, наконец-то под ним рухнул.       ​В кармане снова завибрировало, Петя заранее знал, что там или очередное благословение от отца или очередное «люблю» от Влада. Он не достал телефон, вместо этого с силой прикусил губу, чувствуя, как во рту разливается солоноватый, металлический привкус. Кровь была настоящей, а вот всё остальное — его статус «надежды», его «чистота», его «идеальные отношения» — декором.       ​В этот момент он поднял взгляд — н другом конце катка Илья Малинин с вызывающим грохотом заходил на очередной прыжок. ​Петя смотрел на него и вдруг увидел не «бога четверных», а собственное отражение, вывернутое наизнанку — Илья тоже был в клетке.       Его родители-тренеры, ожидания американской федерации, статус феномена — это была такая же ряса, только сшитая из других тканей. Но если Петя под этим гнетом сжимался в лёд, стараясь стать ещё прозрачнее и правильнее, то Илья шёл вразнос и превращал свой стресс в агрессивную самоуверенность, в наглую, почти животную свободу. ​В Илье не было жертвенности, которую Петя так ненавидел в себе и нынешнем Владе. В нём был только голый, злой эгоизм заложника, который решил поджечь тюрьму, раз уж из неё нельзя выйти.       ​Петя почувствовал, как внутри окончательно обрывается последняя нить. Влад берёг его как икону, а Илья был тем, кто мог эту икону разбить — просто потому, что сам давно привык швыряться камнями в зеркала. И именно этого — этого грубого, честного разрушения — Петя жаждал больше всего на свете.       ​Нарыв вскрылся. Пете нужно было, чтобы кто-то испачкал его белые одежды, и он уже знал, кто станет его палачом. ​      Миланская арена в одиннадцать вечера была почти пуста, шестой день Игр подходил к концу. Для Пети эти соревнования не были погоней за золотом — как нейтральный атлет из России, он прекрасно понимал свой потолок и судейские расклады, даже если «спорт вне политики». Двенадцатое место после короткой не было трагедией, оно было... закономерностью. Его не грызла спортивная злость, его грызло то, что даже здесь, в нейтральном статусе, без флага и гимна, он всё равно оставался «тем самым Петей Гуменником» — идеальным, вежливым, глубоко верующим и бесконечно «чистым».       ​Дайнеко ушла десять минут назад, оставив его одного, и Петя медленно шёл по бетонному коридору, слушая гул вентиляции. ​Илья стоял у автомата с напитками. За эту неделю в Милане они виделись постоянно — на тренировках, в столовой, в лифтах, хотя жили в разных корпусах. Илья, будучи на первой строчке, вел себя так, будто весь этот мир принадлежит ему. И Петя, чей «селебрити-краш» на Малинина зародился ещё в Питере, ловил каждый его жест. Петя смотрел его прокаты втайне, когда Влад засыпал рядом, закинув на него ногу, и чувствовал странный, болезненный укол зависти и восхищения. Илья делал то, что Пете было запрещено: он был наглым. Он был эгоистичным. Он был свободным в своем безумии. Ему казалось, что Илья — это всё то, чем он сам никогда не станет. ​      Малинин поднял голову от бутылки. В свете люминесцентных ламп его лицо казалось резким, почти злым.       ​— О, — Илья хмыкнул, прислоняясь спиной к автомату.       — Тренер не боится тебя одного оставлять? Удивлён. ​      Петя остановился в паре метров, голос Ильи эхом ударился о голый бетон.       ​— Я просто иду, — выдохнул Петя, стараясь не выдать своего волнения.       — Надо отдыхать, завтра тренировка.       ​— Завтра у всех тренировка, — Илья оттолкнулся от автомата и подошёл ближе. Он сократил дистанцию так бесцеремонно, что Петя невольно затаил дыхание.       — Слушай, я смотрю на тебя всю неделю... Ты вообще когда-нибудь расслабляешься?       ​Петя почувствовал, как щеки обдало жаром.       ​— Я просто не привык вести себя... как ты, — тихо ответил он.       ​— Как я? Всмысле — как человек?       ​Илья не знал про Влада, не знал про семейные молитвы, он просто видел перед собой парня, который запер себя в клетке из приличий. И именно эта прямота Ильи била в цель точнее всего. ​      — Тебе-то что? — Петя впервые позволил себе ответить резко.       ​— Мне? — он пожал плечами, сокращая последние сантиметры между ними. Теперь Петя чувствовал запах его парфюма — резкого, дорогого, совсем не такого, как привычный домашний запах Влада.       — Мне просто любопытно, что будет, если тебя чуть-чуть подтолкнуть.       ​Он протянул руку и по-дружески, но ощутимо сжал плечо Пети, кожа под курткой будто вспыхнула. ​      — Триста двенадцатый, — просто сказал Илья, отступая.       — Заходи, если захочешь поговорить не о прыжках. У меня есть приставка и полное отсутствие желания читать тебе нотации, — он​ тут же развернулся и пошёл к выходу, насвистывая какой-то мотив. Петя остался стоять один в холодном коридоре, в кармане вновь завибрировал телефон. Владик Петручо, спишь? Я тут опять смотрел твой прокат, ты такой молодец, горжусь тобой. Целую! ​      Петя посмотрел на экран.       Влад любил его «молодцом».       Влад любил его «святым».       Влад ждал его в Питере, как верный хранитель его чистоты, как преданный пёс.       Влад любил в нём то, чего Петя в себе уже не находил.       А Илья... Илья просто предложил ему перестать быть идеальным хотя бы на один вечер, ​и в этот момент Петя понял, что больше не хочет быть «молодцом».       Путь от лифта до 312-го номера кажется Пете длиннее, чем вся его карьера. Каждый шаг по мягкому ковролину олимпийской деревни отдаётся в висках. ​Он останавливается перед безликой дверью, а в кармане всё ещё жжётся телефон с непрочитанным сообщением от Влада. Петя на мгновение зажмуривается, представляя его лицо — доброе, понимающее, готовое принять любое его поражение, и именно эта доброта толкает его вперёд — ​он поднимает руку и коротко, почти сухо стучит.       Дверь распахнулась почти сразу. Илья стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку, с телефоном в руке, в растянутой черной футболке и пижамных штанах в клетку, да и выглядел он так, будто вообще забыл о существовании Пети сразу после разговора в коридоре, хотя не прошло и часа. ​      — О, — Илья окинул его ленивым взглядом с ног до головы.       — Я уж думал, ты заблудился, — он отступил, небрежно махнув рукой внутрь.       ​— Заходи, не стой на сквозняке. А то Дайнеко придушится, если ты завтра чихнёшь на тренировке.       ​В номере было темно, только синий свет от экрана приставки резал глаза. Пахло мятой, какими-то заморскими снеками и — Петя едва не задохнулся — тем самым парфюмом Ильи.       ​— У тебя есть вода? — Петя выдавил это из себя, уставившись в пол. Ему казалось, что если он посмотрит на Илью сейчас, то просто рассыпется.       ​— Хватит строить из себя невинность, Гуменник, — Илья цокнул и подошёл ближе. Намного ближе, чем позволяли любые правила приличия.       — Ты здесь не за водой, и не потому, что тебе скучно.       ​Он заставил Петю поднять голову, просто заглянув ему в глаза с таким выражением, будто читал его личный дневник.       — Ты пришел сюда, потому что тебе тошно от того, как тебя все облизывают, — голос Ильи стал тише, в нём прорезалась та самая «звёздная» уверенность.       ​Петя почувствовал, как телефон в кармане снова дёрнулся. Влад. Влад, который сейчас, наверное, пересматривает его старые интервью и улыбается этой его «правильности». Влад, который любит его «красивым»... ​      — Я не... — начал Петя, но Илья перебил его, сделав еще шаг. Теперь их куртки соприкасались. ​      — Снимай куртку, — Илья бросил это как вызов, как ставку в покере.       — Будь как дома. Здесь нет судей и нет твоей мамочки-тренера. Только ты и я.       ​Петя затаил дыхание. В этом номере, в этом полумраке, Илья перестал быть картинкой из интернета. Он стал реальностью, которая требовала от Пети того, на что он никогда не решался: честности. Руки задрожали, когда он коснулся замка.       ​Влад всегда снимал с него куртку сам. Это было почти ритуалом: когда Петя возвращался с тренировки, если Влад был дома — мягко перехватывал его руки, откидывал сумку, стягивал форму и шептал: «Отдыхай, герой, я всё сделаю». Влад оберегал его как ценный музейный экспонат. ​Здесь же Илья стоял, скрестив руки на груди, и в его взгляде читалось: «Ну же, не разочаруй меня своей беспомощностью».       ​— Чего замер? — Илья усмехнулся.       — Замок заело или совесть?       ​Петя не ответил, наконец дёрнул молнию, и звук расходящихся зубцов в тишине номера прозвучал для него как треск рвущейся ткани. Он сбросил куртку на кресло, оставаясь в тонкой тренировочной кофте. Без брони в виде официальной экипировки он почувствовал себя голым.       ​— У тебя телефон постоянно вибрирует, — Илья кивнул на карман его штанов.       — Раздражает.       ​Петя замер. Он чувствовал каждое уведомление как удар тока — там был Влад. Влад, который прямо сейчас пишет ему слова любви, не подозревая, что Петя стоит в полумраке чужого номера.       ​«Если бы он знал... если бы Влад только увидел меня здесь», — пронеслось в голове. От этой мысли стало тошно и одновременно... сладко. Это было предательство в чистом виде.       ​— Наверное, папа переживает, — соврал, и ложь обожгла горло.       ​— Папа, — Илья повторил, подходя ближе. Он сократил дистанцию так бесцеремонно, что Петя невольно вжался спиной в дверь.       — Весь такой правильный сын. Весь такой чистый мальчик. Тебе не надоело оправдываться перед кем-то каждую минуту?       ​Илья протянул руку и коснулся ладонью шеи Пети. Пальцы были горячими, сухими, это не было похоже на нежные прикосновения Влада. Влад всегда спрашивал: «Можно? Тебе удобно?». Илья не спрашивал, он просто брал то, что хотел.       ​— Выключи его, — приказал Илья, глядя прямо в глаза.       — Если ты пришёл сюда, значит, тех, кто «переживает», для тебя сейчас не существует. Или ты хочешь, чтобы они были здесь третьими лишними?       ​Петя медленно достал телефон, экран вспыхнул — на заставке — они с Владом в Питере, оба счастливые, на фоне Исаакия. Петя быстро, пока Илья не успел разглядеть фото, зажал кнопку питания. ​      «Прости меня», — беззвучно подумал он, адресуя это погасшему экрану, но это «прости» было фальшивым. На самом деле он чувствовал колоссальное облегчение: с выключенным телефоном Влад перестал существовать, остался только этот номер, полумрак и Илья.       ​— Вот, так-то лучше, — выдохнул Илья. ​Он наклонился, прижимаясь своим лбом к лбу Пети. Дыхание Ильи пахло мятой и чем-то острым — Петя чувствовал, как внутри него рушится последняя стена. Влад дарил ему покой, но сейчас Пете был нужен этот пожар, который Илья разжигал одним своим присутствием.       ​— Ну что, Гуменник... — голос Ильи стал совсем низким.       — Ты готов наконец-то сделать что-то, за что тебя не похвалят?       Илья не двигался, просто стоял вплотную, прижимаясь лбом к лбу Пети, и это давление ощущалось тяжелее, чем гравитация на четверном прыжке. Петя слышал его дыхание — ровное, уверенное, а у самого Пети сердце колотилось так, что, казалось, Илья чувствует этот ритм через одежду.       ​Влад всегда целовал его в лоб — это было так нежно, так... по-семейному. Влад шептал: «Ты мой ангел», и в этот момент Петя действительно верил, что он — ангел. Чистый, непорочный, созданный для света. ​      Илья же смотрел на него так, будто видел под кожей червей.       ​— Чего ты ждешь, Гуменник? — прошептал Илья, и его губы почти коснулись губ Пети.       — Ждешь, что я начну тебя уговаривать? Или что с небес раздастся гром и покарает тебя за то, что ты выключил телефон?       ​Петя сглотнул. В горле стоял ком из лжи и желания. ​      — Я... я не знаю, — выдохнул он.       ​— Знаешь, — Илья резко отстранился, но только для того, чтобы схватить Петю за подбородок и заставить смотреть прямо в глаза.       — Ты пришёл сюда, потому что тебе надоело быть ангелом. Тебе хочется быть грязным. Тебе хочется, чтобы завтра на льду ты чувствовал мои пальцы на своей коже.       ​Петя вздрогнул. Илья бил наотмашь, сам не зная, как сильно он попадает в точку. Влад в Питере берег его репутацию больше, чем свою. Влад никогда бы не позволил себе даже засоса на шее Пети перед стартом — вдруг увидят, вдруг осудят.       Влад был соучастником его идеальности.       ​А Илья был соучастником его падения. ​      — Ты прав, — голос Пети окреп, хотя в нем всё еще звенела дрожь.       ​Илья оскалился. Это была та самая наглая улыбка после очередного триумфа на прокате, от которой у Пети когда-то подкашивались ноги в Питере, когда он смотрел трансляции.       ​— Ну так сделай что-нибудь, — Илья отпустил его подбородок и демонстративно опустил руки в карманы штанов.       — Докажи, что ты здесь по своей воле, а не потому, что я тебя заманил. Поцелуй меня. ​      Он вспомнил Влада. Вспомнил его тёплую улыбку, его мягкий голос, его бесконечное терпение. Влад был гаванью. Но сейчас Пете не нужен был покой. Ему нужно было разбиться о прибрежные скалы.       ​Петя подался вперёд неловко, порывисто, почти зло. Он впился в губы Ильи, не умея делать это так, как, наверное, привык «Бог четверных», поцелуем отчаяния. ​      Илья ответил не сразу, позволил Пете пару секунд помучиться в этой инициативе, а потом... потом мир Пети окончательно перевернулся. Илья перехватил контроль, сминая его губы с такой жадностью и техничностью, от которой подкосились колени.       ​Это не было похоже на Влада — у Влада было сладко, бережно, у Ильи было горько и горячо. ​В этот момент Петя окончательно понял: иконы в нём больше нет. Есть только два тела в темном номере и тишина выключенного телефона, в которой медленно умирала его прошлая жизнь.       Илья не стал тащить его к кровати. Он просто отступил на шаг, к стене у рабочего стола, и этот жест был красноречивее любого приказа. Петя, ведомый каким-то животным инстинктом саморазрушения, медленно опустился на колени прямо на жесткий, колючий ковролин. Колени тут же отозвались тупой болью, но он только плотнее сжал зубы.       Влад всегда целовал его так, будто извинялся. Медленно, с привкусом нежности и вечного «тебе удобно?». Влад боялся нажать сильнее, боялся оставить след, боялся осквернить то, что считал святым. В его мире близость была тихим продолжением молитвы.       Илья же стоял над ним, тяжело дыша, и в его взгляде не было ни капли той обволакивающей заботы. Он рванул резинку штанов вниз, и тихий шорох ткани в стерильной тишине номера прозвучал как выстрел в храме.       — Ну же, Гуменник, — прошептал Илья, хватая Петю за волосы и бесцеремонно заставляя запрокинуть голову. Губы прошлись где-то по шее, прикусывая и добираясь до уха, шепча.       — Ты же хотел перестать быть святым — вот твой шанс. Докажи, что ты здесь не ради автографа и не потому, что тебе просто скучно.       Петя замер. Его губы, всё ещё хранившие металлический привкус собственной крови, дрожали. Перед глазами на миг всплыл Влад. Влад, который сейчас, в Питере, возможно, не спит, смотрит на их общее фото и ждёт хотя бы смайлика в ответ. Влад, который любил его «чистым».       «Я предаю его. Я прямо сейчас уничтожаю всё, что он во мне берег», — пронеслось в голове, и эта мысль вызвала не раскаяние, а дикий, почти болезненный всплеск адреналина. Предательство было горьким, как пепел, но оно давало свободу, которой Петя никогда не знал.       Он подался вперед лихорадочно, с отчаянием человека, который прыгает в ледяную воду, зная, что не умеет плавать. Илья не помогал — он только крепче сжал пальцы в его волосах, фиксируя, направляя, заставляя Петю чувствовать каждый миллиметр этой новой, запретной реальности. Это не было похоже на робкие ласки в питерском подъезде или уютные ночи под одеялом. Здесь был только жар, резкий вкус чужого тела и агрессивный напор Ильи, который не собирался быть нежным.       Петя задыхался, его пальцы судорожно вцепились в бедра Ильи, оставляя на них невидимые отметины своего падения. Он чувствовал, как Илья содрогается, как его дыхание становится рваным и злым, и это ощущение власти над «богом четверных» пьянило сильнее любого олимпийского золота. В этот момент Петя был не «надеждой нации», не «золотым мальчиком» и не «Петенькой». Он был просто телом, которое сгорало в руках того, кто привык побеждать.       — Вот так, — прохрипел Илья, когда Петя окончательно потерял связь с реальностью, отдаваясь этому ритму.       Когда всё закончилось — быстро, на грани боли и животной разрядки — Илья отстранился, поправляя одежду с каким-то пугающим, будничным спокойствием. Петя остался сидеть на полу, прислонившись затылком к холодному пластику стола. Его губы горели, в горле пересохло, а внутри... внутри была звенящая, пустая чистота — так, как бывает на месте пожара, где выгорело всё до самого фундамента.       Илья посмотрел на него сверху вниз и вдруг протянул руку, коротким жестом смахивая прядь волос с петиного лба. В этом движении не было нежности Влада, но в нём проскользнуло что-то похожее на признание равного.       — Ты неплохо справился для «ангела», — негромко сказал Илья, возвращаясь к своему обычному, чуть насмешливому тону.       — Иди умойся. Завтра тренировка рано, Дайнеко не должна видеть тебя таким.       Петя медленно поднялся. Колени ныли от ковролина, тело казалось чужим и тяжелым. Он чувствовал себя выпотрошенным, оскверненным и — впервые за всю Олимпиаду — по-настоящему живым. Он зашёл в ванную, плеснул в лицо холодной водой и долго смотрел в зеркало на свои припухшие губы. Это был не он. Это был кто-то другой, кто только что убил Петю Гуменника в номере 312.       Он вышел в комнату, молча натянул куртку — ту самую, официальную, с нейтральным логотипом. Теперь она ощущалась как маскарадный костюм.       — Увидимся на льду, Илья, — тихо сказал Петя, уже у двери.       Илья, уже развалившийся на кровати с телефоном, даже не поднял головы, только махнул рукой. Петя вышел в коридор — лифт, ковролин, тишина олимпийской деревни — всё осталось прежним, но мир перекосило. Он достал из кармана телефон, который всё ещё был выключен. Он знал, что как только нажмет на кнопку, на него обрушится лавина любви от Влада, молитвы отца и ожидания всей страны. Но сейчас он просто сжимал холодный корпус телефона в руке и чувствовал на губах горький вкус свободы, за которую он только что заплатил своей душой.