Святотатство

​      Будильник разрезал тишину номера в 06:00. Петя не вздрогнул — он не спал, последние два часа он просто лежал на спине, изучая трещинку на потолке и чувствуя, как пододеяльник наждачкой проходится по натёртым коленям. В комнате пахло кондиционером и... мятой. Этот запах, казалось, въелся в саму слизистую носа, напоминая о 312-м номере. ​      Он медленно, превозмогая ломоту в пояснице, протянул руку к тумбочке — экран вспыхнул, ослепляя. Несколько новых СМС от Влада впервые не были радостным событием. Владик 4.14 Спишь надеюсь, тебе нужен отдых. Люблю тебя, ты лучший Владик 5.45 Доброе утро, ангел хахахах! Пью кофе из твоей кружки сегодня) Погода классная, ты наверное ещё только глаза продрал там... Обнимаю!       ​Петя прикрыл глаза. В груди разлилась такая густая, чёрная горечь, что стало трудно дышать. Влад в Питере уже включился в этот день, уже наполнил пространство вокруг себя Петей — его кружкой, мыслями о нём, воспоминаниями, Влад любил «ангела». ​      А «ангел» ночью стоял на коленях перед другим, задыхаясь от собственной низости. ​      Надо было ответить. Влад видел, что Петя «в сети», но пальцы едва слушались, когда он набирал короткое, позорно-лживое:

Петя

Доброе утро

Прости, вырубился сразу,

телефон на зарядке в другой

части комнаты был. Устал запредельно.

Постараюсь не подвести. Целую!

      ​Он нажал «отправить» и почувствовал, как каждое слово этого сообщения превращается в камень внутри него — это было подтверждение того, что он окончательно выбрал сторону.       ​Петя встал и побрёл в ванную. Включил свет, и резкое сияние ламп заставило его зажмуриться. Когда он открыл глаза и посмотрел в зеркало, сердце пропустило удар: на шее, прямо под челюстью, расцветало яркое, багрово-сизое пятно. Илья не просто оставил след — он поставил жёсткое, демонстративное клеймо.       Илья знал, что Пете завтра выходить на лед. Илья знал, что Дайнеко заметит любое изменение в цвете его кожи. Он сделал это специально — оставил метку собственности, которую невозможно было списать на случайную царапину. ​      — Господи... — прошептал Петя, касаясь пальцами поврежденной кожи. ​Боль была тупой, пульсирующей, и он вспомнил, как Илья впился в это место зубами, заставляя Петю выгнуться и застонать. В тот момент это казалось освобождением, а сейчас, в холодном свете утра, это выглядело как улика в деле об убийстве. Причём убийстве того мальчика, которого знал и берёг Влад.       ​Петя лихорадочно начал рыться в аптечке, лежащей на краю раковины. Тональный крем, пластыри...       Петя только успел нанести первый, слишком светлый слой крема на багровый след, когда телефон зашёлся в истеричной вибрации. На экране высветилось лицо Влада — улыбающееся, на фоне их общей кухни в Питере.

​Видеозвонок — Владик.

      ​Сердце Пети совершило кувырок и застряло где-то в районе горла. В Питере было восемь с лишним утра, и Влад, скорее всего, пил кофе и хотел «зарядить» Петю своей невыносимой, светлой энергией перед тренировкой.       ​— Нет, нет, нет... — прошептал Петя, лихорадочно вытирая пальцы о полотенце.       ​Сбросить — значит вызвать панику, ибо Влад знал, что Петя уже проснулся и ответил на СМС. Не взять трубку сейчас — значит заставить его звонить Дайнеко или писать во все мессенджеры. Одно лучше другого... Петя судорожно натянул на шею воротник белой тренировочной олимпийки, застегивая молнию до самого подбородка. Он глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и нажал «Принять».       ​— Привет! — голос Влада ворвался в ванную комнату, слишком громкий и живой.       ​Экран разделился: сверху — Влад, заспанный, но сияющий, с той самой кружкой в руках. Снизу — Петя, бледный, с неестественно прямой спиной на фоне кафельной плитки.       ​— Привет, Влад, — Петя заставил себя улыбнуться, но мышцы лица казались застывшим гипсом. ​      — Ого, ты уже в полной боевой готовности? — Влад прищурился, вглядываясь в экран.       — А чего воротник так задрал? В Милане что, ледниковый период наступил в номерах? ​      Петя почувствовал, как под воротником, прямо на месте засоса, кожа начинает зудеть от пота и нервов.       ​— Да, кондиционер всю ночь шпарил, — ложь вылетела легко, почти привычно.       — Горло немного саднит, решил не рисковать перед прокатом.       ​— Правильно, береги себя, — лицо Влада смягчилось, наполнилось той самой преданностью, от которой Петю едва не рвало.       — Я так хотел тебя увидеть... Просто посмотреть в глаза. Вот знаешь, я всю ночь не спал толком, всё представлял, как ты выходишь на лёд завтра. Ты там как, настроился уже? ​      Петя смотрел в объектив камеры, но видел не Влада, а Илью, который в этой же позе снизу-вверх семь часов назад сжимал его челюсть.       ​— Настроился, — выдохнул он.       — Всё нормально, Влад, правда. ​      — Ты какой-то... другой, — Влад нахмурился, приближая телефон к лицу.       — Глаза странные. Петь, ты точно в порядке? Если Дайнеко тебя допекает, ты просто забей, слышишь? Ты уже всем всё доказал когда поехал. Ты для меня — уже чемпион! ​      — Просто не выспался, — Петя отвёл взгляд, делая вид, что ищет что-то на полке.       — Ладно, мне пора выходить, автобус через десять минут. Вероника Анатольевна меня съест, если опоздаю. ​      — Да, беги. Я завтра буду смотреть трансляцию, каждую секунду буду с тобой. Я люблю тебя, слышишь? Больше всего на свете. ​      — И я... я тоже... — Петя нажал кнопку отбоя раньше, чем успел договорить. ​      Экран погас. В ванной снова стало тихо, только гудела вытяжка. Петя привалился спиной к двери и медленно сполз на пол, закрывая лицо руками.       Голос Влада всё еще звенел в ушах — чистый, искренний, любящий. ​А на шее, под слоем крема и синтетической тканью олимпийки, пульсировало клеймо Ильи. Петя чувствовал себя так, будто он только что совершил убийство в прямом эфире, а жертвой был он сам.       Автобус до олимпийского катка показался Пете камерой сенсорной деполяризации. За окном мелькал Милан, а внутри салона стояла тишина, которую прерывал только шорох наушников других спортсменов. Вероника Анатольевна сидела через проход, и Петя чувствовал её взгляд кожей — острый, профессиональный, сканирующий. Она ничего не говорила, но её молчание давило сильнее любого выговора. ​      — Петя, ты как будто в трансе, — наконец бросила она, когда они выходили у служебного входа.       — Соберись. ​      Петя, мысленно усмехнулся, поправляя высокий воротник, который уже начал натирать и без того поврежденную кожу на шее. ​      Яркий свет прожекторов катка ударил по глазам, заставляя Петю зажмуриться. Запах льда, холода и магнезии обычно успокаивал его, настраивал на рабочий лад, но сегодня всё было иначе, потому что колени ныли, спина казалась чужой, а в голове всё ещё звучал утренний голос Влада.       ​Он вышел на лёд, стараясь сосредоточиться на базовых перебежках. Ноги были ватными, центровка постоянно уходила, Петя чувствовал себя разобранным на части конструктором Лего, который кто-то попытался собрать в темноте, в спешке и без инструкции.       ​И тут на льду появился Илья.       ​Малинин не просто выкатился — он влетел в пространство разминки, как комета, двигаясь с пугающей лёгкостью, которая вчера ночью превратилась в грубую силу. Он не смотрел на Петю, по крайней мере, первые десять минут. Заместо этого закладывал крутые виражи, прыгал тройные для разогрева, и каждое его приземление отзывалось в Пете мелкой дрожью. ​      — Гуменник! — крикнула Дайнеко от бортика.       — Хватит круги нарезать! ​      Петя зашёл на прыжок, но в момент группировки его взгляд на долю секунды пересёкся со взглядом Ильи, который проезжал мимо. Малинин едва заметно, одними глазами, мазнул по его высоко застегнутому воротнику. В этом взгляде было всё: и знание того, что под тканью, и насмешка над петиной попыткой сохранить лицо.       ​Петя «раскрылся» раньше времени. Приземление вышло жёстким, на две ноги, со скрежетом зубца об лед. Он едва удержал равновесие.       ​— Что это было?! — Вероника Анатольевна вплеснула руками.       — Петя, ты прыгаешь этот аксель во сне! Ты вообще здесь?!       ​Петя затормозил у бортика, тяжело дыша.       — Извините, не поймал ось.       Лёд под коньками крошился, как его собственная уверенность. В голове стоял гул, сквозь который прорывался резкий голос Дайнеко:       — Ты не ось не поймал, ты голову дома забыл! Что с тобой, Петя? Ты заболел? ​      В паре метров от них Илья, как бы случайно, притормозил, делая вид, что поправляет шнуровку. Весь его вид транслировал привычное: «Я Бог четверных, а вы все — массовка». Но Петя, бросив на него короткий, полный отчаяния взгляд, вдруг увидел не насмешку — в глазах Ильи промелькнуло что-то пугающе похожее на сочувствие. Он видел, как Петя дрожит, как судорожно поправляет воротник, пытаясь спрятать его след, и Илью это задело. Не как эгоиста, а как человека, который ночью открыл Пете дверь в другой мир, а теперь видит, что тот пытается забаррикадировать эту дверь изнутри, обдирая ногти в кровь. ​      — Здрасте, — голос Ильи прозвучал неожиданно спокойно. Он подъехал ближе к бортику, игнорируя Дайнеко и глядя прямо на Петю.       — Можно мне его на пару минут? ​      Она подозрительно прищурилась, Петя замер — в её глазах он был ботаником, который вряд ли мог ввязаться в конфликт с американским феноменом, поэтому она кивнула. ​      — Пять минут, Малинин, и ни секундой больше. Гуменник, приведи нервы в порядок! ​       Илья оттолкнулся от бортика и поехал к дальнему концу катка, в тень трибун. Петя, как завороженный, последовал за ним. Когда они оказались вдали от камер, Илья резко затормозил, фонтаном ледяной крошки обдавая коньки Пети. ​       — Ты чего творишь? — прошептал Илья. В его голосе не было привычного вызова. Была странная, ломаная нежность.       — Нормально откатай тренировку. ​       Петя отвел взгляд, чувствуя, как под воротником пульсирует след от укуса.       — Я... я просто не могу. Это всё... неправильно. Я не должен был приходить.       ​— Неправильно? — Илья усмехнулся, но улыбка вышла невеселой. Он протянул руку и, проигнорировав панический жест Пети, мягко поддел пальцами край олимпийки, чуть оттягивая его.       — А мне казалось, ночью тебе всё казалось очень даже правильным, — пальцы Ильи были горячими, Петя вздрогнул, чувствуя, как тональный крем под этим прикосновением становится липким. ​      — Зачем ты его замазал? — тихо спросил Илья, глядя на пятно.       — Тебе стыдно?       ​— Ты не понимаешь, — выдохнул Петя.       — У меня есть... обязанности, ожидания. А из-за тебя я теперь чувствую только грязь. ​      Илья замер — слово «грязь» ударило его под дых. Он-то думал, что они вместе подожгли этот фитиль, чтобы сгореть и очиститься от всей этой олимпийской мишуры, а Петя воспринимает их близость как осквернение своей святыни. Мягкость в глазах Ильи мгновенно сменилась холодом. Он отпустил воротник, будто обжегся. ​      — Грязь, значит? — Илья отступил на шаг. Его маска наглого чемпиона вернулась на место, став еще жестче.       — Ну так иди, Гуменник, отмывайся. Только помни: когда ты вчера выключал телефон, ты не выглядел как человек, которому «грязно», — он развернулся и, не оглядываясь, рванул к центру катка. ​      Петя остался стоять один в тени, колени дрожали. Он хотел, чтобы Илья его просто обнял и сказал, что всё будет хорошо, но вместо этого он снова всё превратил в пепел.       Тренировка превратилась в пытку. Петя катался как заведенная кукла: прыжки выходили сухими, техничными, но в них не было жизни. Дайнеко хмурилась, постоянно поправляя ему выезд, а Илья больше не подъезжал. Он работал на другом конце катка, подчёркнуто игнорируя существование святоши, и эта холодная стена между ними давила на Петю сильнее, чем все ожидания Питера вместе взятые. ​      В обед Олимпийская деревня Милана задыхалась от февральского солнца. Петя сидел в столовой, ковыряя вилкой салат, а телефон рядом вибрировал каждые пять минут. ​Владик Петь, видел кусочки тренировки в телеграме. Ты какой-то серый. Пожалуйста, поешь мясо, тебе нужны силы! Люблю!       ​Петя заблокировал экран. Он вернулся в свой номер, задернул шторы и упал на кровать. Тишина деревни была обманчивой: за стенами жили сотни людей, боровшихся за медали, а Петя боролся с желанием содрать с себя кожу. Он стянул олимпийку, где тональный крем размазался, пятно на шее потемнело, став багрово-коричневым. ​      Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Ильи в тени трибун. Тот не выглядел обиженным — он выглядел преданным. Илья, который привык, что его все хотят, предложил Пете что-то честное, а Петя в ответ ударил его своей святостью. ​      Через час телефон пискнул, и на этот раз это был не Влад. ​Ilia (312) Если ты всё еще считаешь, что быть святым — это значит медленно задыхаться один, то ты идиот, Гуменник ​      Сердце Пети пропустило удар. Он уставился на сообщение, чувствуя, как по венам разливается знакомый жар. ​Ilia (312) У меня есть нормальный кофе И я не буду спрашивать, как твои дела Заходи минут через 10 ​      Илья перестал обижаться, он просто решил дожать. Он давал Пете шанс ещё на один час свободы перед тем, как завтрашний прокат окончательно вернет его в клетку, и эта мысль заставила вскочить с кровати. Он не стал смывать тональный крем, просто натянул толстовку с капюшоном, скрывающим лицо, и, не оглядываясь на телефон, где снова высветилось: «Петь, ты поел?», вышел в коридор.       ​Путь до 312-го номера снова занял вечность. Перед дверью он замер на секунду, касаясь пальцами шеи и коротко стукнул в дверь. Она открылась почти мгновенно, как будто Илья стоял прямо за ней, и выглядел он до бешенства спокойным: те же в клетку штаны, та же черная футболка, в руках — геймпад. В номере пахло эспрессо и всё той же мятой.       — Заходи, — бросил Илья, отступая вглубь комнаты.       — Я уж думал, ты до вечера будешь замаливать грехи один.       Петя прошел внутрь, чувствуя, как захлопнувшаяся дверь отсекает весь мир: Дайнеко, Питер, олимпийский каток. В зашторенной комнате было темно, только экран телевизора заливал всё неоновым светом заставки файтинга.       — Приставка? — Петя кивнул на экран, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — А ты чего ждал? Жертвоприношения? — Илья ухмыльнулся, плюхнулся на кровать и похлопал по месту рядом с собой.       — Садись, мы будем сублимировать твою агрессию в пиксели. Выбирай персонажа.       Они играли молча минут десять. Петя яростно клацал по кнопкам, вкладывая в виртуальные удары всё то, что не мог высказать Владу в утреннем звонке. Илья играл лениво, технично, иногда задевая плечом плечо Пети и каждый такой контакт отзывался в Пете электрическим разрядом. В какой-то момент Илья просто отложил геймпад, когда персонаж Пети в очередной раз улетел в нокаут.       — Э-э-э... Слушай, — Илья повернулся к нему, опираясь на локоть. Его взгляд стал непривычно серьёзным.       — Ты весь день ходишь так, будто у тебя на плечах все грехи человечества. Это из-за того, что было ночью? У тебя есть кто-то? — Илья задал этот вопрос в лоб, без предисловий. Его пальцы коснулись края петиной толстовки, там, где под слоем грима скрывалось багровое пятно.       — Кто-то, ради кого ты так старательно изображаешь святого? Девушка? Или... парень?       Петя почувствовал, как сердце делает болезненный толчок. Образ Влада — его смех, его забота, его «ты мой свет» — на секунду заполнил всё сознание. И в эту же секунду Петя понял: если он сейчас скажет «да» — Илья уйдет. Эта дверь закроется, и Петя останется один на один со своей чистотой, которая его душит. Он посмотрел Илье прямо в глаза. Ложь далась ему пугающе легко — так, будто он репетировал её всю жизнь.       — Нет, — выдохнул Петя твёрдо.       — Никого нет. Только тренировки, учёба и... всё.       Илья долго всматривался в его лицо, будто пытаясь найти хоть тень сомнения. Петя не отвел взгляд, зато он сам удивился тому, как быстро он научился предавать всё, что было ему дорого в Питере, ради этого момента в 312-м номере.       — Врешь, наверное, — тише сказал Илья, но в его голосе уже не было злости.       — Слишком уж ты... нетронутый.       Он подался вперед, сокращая расстояние до минимума, ладонь легла на затылок Пети, пальцы запутались в волосах, чуть потянув назад.       — Но мне плевать, — прошептал Илья в самые губы.       — Главное, что сейчас ты здесь...       Он поцеловал его. На этот раз это не было похоже на атаку. Поцелуй был глубокий, тягучий, от которого у Пети окончательно вылетело из головы всё, кроме жара чужого тела. Илья целовал его медленно, пробуя на вкус ту самую «грязь», которой Петя так боялся, и превращая её в единственную правду, которая имела значение. Петя ответил, впиваясь пальцами в плечи Ильи. Они снова повалились на кровать, геймпад упал на пол с глухим стуком, но никто не обратил на это внимания.       Следующий день, день произвольной программы в Милане казался Пете бесконечным серым коридором. Разница во времени с Питером теперь ощущалась физически: там уже был разгар дня, Влад наверняка забросил все дела и прилип к экрану, транслируя Пете через тысячи километров свою невыносимо чистую поддержку.       — Помни, Петя, — Дайнеко сжала его плечи у бортика так, что пальцы впились в мясо через тонкую ткань костюма.       — Чистота. Дисциплина. Покажи им!       Петя вышел на лед, чувствуя себя стеклянным. Под высоким воротником костюма, густо замазанный гримом, горел след Ильи. Это была его тайная метка, его личное грехопадение, которое парадоксальным образом дало ему силы. Прокат был безупречным. Холодным, выверенным, почти хирургическим. Каждый четверной — в точку. Каждое вращение — как по линейке. Когда музыка стихла, трибуны взорвались, а Дайнеко за бортом едва не плакала от триумфа своей системы.       Как оказалось позже — 6-е место, и для Пети это был потолок, его личный Эверест.       Илья последним, на него ставили всё: деньги, репутацию федерации, будущее фигурного катания. Он выглядел как обычно — дерзко, самоуверенно, но Петя, глядя, видел то, чего не видели камеры. Он видел трещину, которая появилась в Илье вчера в 312-м.       Первый прыжок чистый, второй — не то, что в программе. Потом глухой, страшный удар об лёд, отчего стадион ахнул. Илья поднялся, но в его движениях исчезла магия, будто внезапно осознал, что он — не бог. Что он сделан из плоти и костей, которые могут болеть.       Илья рассыпался на глазах у миллионов. Это было не просто поражение — это было публичное унижение фаворита.       8-е место. Табло высветило цифры, и в зале повисла гробовая тишина.       Петя сидел на скамье в раздевалке, когда Илья зашел внутрь. За ним не было толпы тренеров — он шёл один, волоча за собой сумку, со спущенной на плечи курткой сборной США. Илья прошел мимо всех и сел рядом с Петей.       — Вот видишь, Гуменник... — хрипло прошептал он, не поворачивая головы.       — Твоя «чистота» сегодня победила, — он медленно повернулся к Пете. В глазах Ильи была такая бесконечная усталость, что Пете захотелось сорвать с себя этот чёртов воротник и признаться во всем прямо здесь.       — Ты молодец, — Илья едва заметно коснулся плеча Пети.       — Шестой, это круто в твоих условиях.       В этот момент телефон в сумке Пети зашёлся в экстазе уведомлений. Владик ПЕТЯЯЯЯ!!! ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО!!! Шестой!! Самый чистый прокат вечера! Ты мой герой, я так горжусь тобой! Малинин просто позорно слился, а ты выстоял! Жду тебя, мое солнце!       Петя посмотрел на экран, слово «позорно» полоснуло по глазам и он перевёл взгляд на Илью, который сидел рядом — разбитый, настоящий, единственный, кто знал, какую цену Петя заплатил за этот «чистый» прокат. Влад в Питере уже открывал шампанское, празднуя победу своего ангела, не зная, что этот ангел только что похоронил себя заживо в миланском ледовом дворце.       До 22 февраля время в Милане для Пети превратилось в густой, тягучий кисель. Официально Игры продолжались: мимо пролетали чужие медали, Дайнеко светилась в интервью, обсуждая «феноменальную стабильность Гуменника». А неофициально — Петя медленно сходил с ума.       15 февраля Петя сидел в холле олимпийской деревни, делая вид, что читает учебник, хотя самом деле он слушал в наушниках голос Влада:       — Петь, ну ты чего такой тихий? Всё еще не отошёл от проката? Ты же шестой, это космос! Мама пирог печёт с малиной... Ещё сделает когда приедешь. Я тебя так жду, мой хороший... В аэропорт не приеду, сам понимаешь — там пресса будет. Не хочу лишних вопросов. Встретимся уже у тебя, ладно?

Петя

Да, Влад. Так лучше. Спасибо за понимание

      Он закрыл глаза. Голос Влада, такой родной и правильный, вызывал сейчас почти физическую боль. Влад берег их тайну, Влад был идеальным. В этот момент телефон завибрировал параллельным чатом. ​Ilia (312) 312. Сейчас.       18 февраля глубокой ночью Илья лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел на отражение огней Милана на потолке. После провала 13-го числа он стал тише, в нем выгорела та злая спесь, оставив место какой-то голой, честной привязанности к Пете.       — Ты ведь уедешь и забудешь всё это через неделю, — негромко сказал Илья, поворачивая голову к Пете.       — Вернёшься в свою правильную жизнь, будешь ходить по своим питерским набережным и вспоминать это как... курортный роман.       — Не забуду, — выдохнул Петя.       — Я теперь вообще не знаю, как там жить.       В ту ночь Илья впервые заснул у Пети на плече, а Петя лежал в темноте, чувствуя, как в тумбочке вибрирует телефон. Владик Проснулся, потому что приснилось, что ты уже дома. Спи, мой ангел.       22 февраля на церемонии закрытия стадион тонул в огнях. Музыка, фейерверки, тысячи спортсменов в едином потоке. Петя шёл в составе своей немногочисленной делегации, чувствуя на внутренней стороне куртки тот самый значок с флагом США, который Илья приколол ему сегодня утром в 312-м номере на прощание. Это было их «тайное венчание» — холодный металл под тканью олимпийки.       На стадионе Петя поднял телефон, чтобы сделать селфи для Влада.

Петя

Закрытие. Скоро домой

Владик Вижу тебя на экране!!! Красавчик мой! Жду не дождусь. Люблю тебя       Петя опустил телефон. Огонь Олимпиады медленно гас, оставляя после себя холодную итальянскую ночь. Он смотрел в сторону американской сборной, пытаясь найти глазами Илью, но видел только море флагов.       Девять дней безумия закончились. Скоро будет Питер, будет Влад, будет возвращение к чистоте. Но под этой чистотой теперь навсегда останется багровый след на шее, который зажил снаружи, но превратился в незаживающий рубец внутри.