Бледный свет

Теперь мы начинали утро с трёх таблеток: двух жёлтых и одной новой, ярко-синей. Мы принимали их с особым трепетом, молясь Анакту, чтобы боль больше не отвлекала нас от подготовки к Сцене. Только Сцена имела значение, и всё наше внимание должно быть посвящено только ей. Боль же отвлекала и снижала концентрацию. Мы старательно осваивали нотную грамоту и делали растяжку по утрам. В одно утро, когда мы вместе с нами занимались Обязательной Физической Нагрузкой, мы обнаружили, что наши сухожилия более послушные и эластичные, чем у нас. Мы наклонились и легко коснулись пола ладонями, не сгибая ног. У нас же, громко сопевших, не получилось это повторить. Это было необычно, потому что обычно у нас все очень хорошо получалось на занятиях Обязательной Физической Нагрузкой. Казалось, мы испытывали от этих уроков такое же удовольствие, как мы — от питания и изучения новых слов. Мы смущённо, немного испуганно улыбнулись нам своей ангельской улыбкой. Мы пообещали обязательно научить нас, чтобы мы были равными.

***

Дни текли своим чередом. Но один из них неожиданно окрасился золотом и бирюзой, озарился благословенным, священным светом Анакта. После очередного Теста На Превосходство мы вернулись в спальню для общего вечернего построения и увидели Его. Он стоял в сиянии своей мудрости рядом с двумя работницами медкрыла. Но мы не смотрели на них, ибо так велико было наше потрясение — впервые в жизни мы узрели Отца нашего Хеперу во плоти. Мы замерли, оробев и растерявшись. В помещении воцарилась такая тишина, что стал слышен гул работающих рециркуляторов. Отец Хеперу величественно повернул голову в нашу сторону. Его три глаза, глубоких и алых, как закатное солнце над Садом, неспешно скользнули по нашему строю. Работницы медкрыла (одна ящероподобная, с красивым бантом на хвосте, вторая приземистая и крепкая, похожая на глазастую картофелину) со странными улыбками переглянулись. Что мы должны делать? Немедленно пасть ниц? Можно ли на него смотреть, или это страшное кощунство? Может, стоит улыбнуться, проявляя почтительную благодарность и демонстрируя навыки, отработанные на тренажере? Мы не знали. Никто из нас не знал. Мы переглянулись и попытались быстро сформировать привычную шеренгу — получилось немного суетливо, но всё так же безупречно. Мы все трепетали в благоговении. Ящероподобная медработница вежливо откашлялась, привлекая внимание Отца. Работа Хозяев была неведома и, несомненно, важнее нашего смятения. Отец Хеперу снова опустил свои всевидящие очи к экрану планшета. — …так, о чем это мы… Пупупу… Вот. Вот этот показатель. Шанзи? Вот это! Динамический диапазон вокального отклика... Почему эта кривая такая… кривая? Его голос… О, это не был просто голос. Это была вибрация самой Вселенной, пропущенная через тончайшие золотые струны. Высокий, пронзительный, почти неземной звон драгоценного хрусталя. Невозможно было поверить, что Отец в великой милости своей самолично пришел вникать в «динамический диапазон вокального отклика», что бы это ни значило. Он искал в нас изъяны, чтобы сделать нас еще ближе к божественному идеалу. Как мудро и милостиво… На глаза навернулись слезы. — Хеперу, — Шанзи выдержала почтительную паузу. Уголки её губ слегка дрожали — наверняка она тоже трепетала. — Кривая нестабильна, потому что у человеческих особей гортань и связки окончательно формируются только после завершения пубертатного периода. Сейчас их ткани слишком эластичны. — Графики у Фана выглядят более внушительно, — насупившись, возразил Отец. — Я за что вам плачу? За это? Они же могут петь мощнее! Вы же можете ускорить их развитие! Так работайте! Шанзи несколько секунд слишком внимательно изучала точку на стене. Её ноздри расширились, бесшумно втягивая воздух. Мы понимали, как волнительно может быть разговаривать с самим Создателем. — Хеперу, — мягко и медленно проговорила она. — Фан, вне всяких с-сомнений… кхм, пример для подражания. Но не с-стоит на данном этапе ис-спользовать дополнительные агрес-с-сивные с-стимуляторы. Мы можем просто необратимо повредить им с-связки, ес-сли… — Да понял я, понял, — замахал на неё трехпалой конечностью Отец Хеперу. Шанзи замолчала, бросив на коллегу многозначительный взгляд, пока Отец, издавая мелодичные пыхтящие звуки, пролистывал таблицы. Все в помещении терпеливо выжидали, когда Он дочитает отчеты и вернет Шанзи с коллегой рабочие планшеты. Издав напоследок особенно сложное, многослойное пыхтение, Отец развернулся и устремился к выходу. Его тяжелая шелковая мантия благородного цвета ночного неба мягко шуршала по кафелю. Он проплыл мимо нас, почтительных и кротких, не удостоив прощального благословения. Мы проводили Его взглядом, полным благоговения, пока тяжелые створки дверей не сомкнулись. В спальне повисла звенящая, священная пустота. — Фан то, Фан с-сё, — внезапно нараспев протянула Шанзи. — Фан хоть реально работает. У него эти двое растут не на протеиновом с-супе, и ультрафиолета достаточно получают. Она злилась? — мы непонимающе следили, как её длинный гибкий хвост бьет по полу. — Неуч… Хоть бы выучил для начала, что человечес-ские ос-соби плохо перенос-сят принудительную ос-становку с-сердца, — резкими движениями ловких лап она яростно сгребала охапку бумаг со стола, — Это же на первом курс-се преподают… Он у Фана только пробирки мыл или что… Тьфу… Кыч, пойдешь с-со мной выпить? Мне надо прооратьс-ся. — Я нахер уволюсь, — понимающе вздохнул её коллега, следуя за ней.

***

Прошло несколько недель. Мы сидели в учебном классе, сосредоточенно изучая теорию музыки, прилежно разлиновывая такты и расставляя нужные знаки при ключе. Тихо шелестели стилусы по экранам и низко, в терцию, гудела вентиляция. Иногда преподаватель сонно подрагивал усиками, вставал из-за стола и медленно проплывал мимо нас, влажно шелестя ложноножками. Мы, сидевшие справа от нас, всегда были очень прилежными учениками. Мы не могли бы сказать, что выделяем нас среди нас — это было бы грехом и ложью, но так сложилось, что в общем строю утром и вечером, на завтраке и на некоторых занятиях мы регулярно находились рядом с нами. Мы старательно выводили стилусом очередной диез, когда краем глаза заметили, что планшет нас, сидящих справа, выглядит иначе. На экране, прямо поверх аккуратных нотных станов, мы быстро проводили хаотичные линии. Тонкий стилус в наших руках двигался легко, почти судорожно, но точно. Линии быстро начинали переплетаться, будто из неоткуда проявляя грубую, но выразительную иллюстрацию, напоминающую алый цветок из Сада… Мы почувствовали, как сердце ускорило бег и резко оборвалось. Ложноножки сегейна-учителя прошуршали совсем рядом, и мы замерли. Мы с ужасом покосились на нас. Преподаватель не должен увидеть, что мы делали. Ни в коем случае. Мы тоже это знали. Одним быстрым привычным движением мы смахнули с экрана все хаотичные линии. Хозяин, не глядя на наши планшеты, лениво проплыл между нами и направился к своему столу. Наши золотистые глаза впились острым, колючим взглядом в нас. — Мы просто проверяли чувствительность стилуса, — прошептали мы нам. — Показалось, что линия идет неровно. Теперь всё в порядке. — Мы понимаем, — ответили мы, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Конечно мы понимаем. Нам тоже важно, чтобы инструменты работали безупречно. Мы солгали. И мы это поняли.