Бледный свет

Некоторое время спустя появились новые занятия: еженедельные уроки Самопознания и Саморегуляции. Хозяйка, ведущая занятия, ласково велела называть её «Наставница». Мы раньше не видели её среди работников Анакт Гардена, но потом она рассказала, что прибыла с соседней планеты, полностью покрытой океаном. Пришлось потратить часть занятия, чтобы объяснить нам слово «Океан» и показать короткий обучающий ролик о нём. Наставница была высоким, суховатым сегейном с серой кожей, тупоносой головой, покрытой мелкой серебристой чешуёй и огромными влажными глазами, полными блаженной кротости. От их ласкового взгляда, полного понимания и всепрощения, в груди возникало щемящее и сладкое чувство. Наставница говорила медленно, делая большие паузы между слов, чтобы придать каждому из них больше глубины. — Сегодня мы сделаем маленький шаг на большом пути, — торжественно выдохнула она. — Я буду вашим проводником. Мы зададим себе вопросы и найдём правильные ответы. Не волнуйтесь, здесь никто не будет вас осуждать. Откройте мне ваше сердце, чтобы я помогла вам пройти к Сцене без тревог. Она взяла со стола маленький пульт, лазерную указку и включила проектор. На белой стене возник титульный лист аккуратной презентации. — Возьмите планшеты и распакуйте полученный файл, — скомандовала Наставница. Мы дружно коснулись экранов. Нажали на маленький ярлычок входящих и увидели опросник. Судя по бегунку сбоку экрана — вопросов в нём было много. Мы начали читать первый из них, уже медленно холодея от того, что не понимали, что от нас требуется, когда в ушах тихонько застрекотал чип-транслейтор: — Не волнуйтесь. Здесь не будет неправильных ответов. Я помогу вам со всеми возникающими сложностями. Посмотрите на презентацию. Мы подняли глаза от планшетов. За спиной Наставницы на белой стене мы увидели проекцию того же опросника, но с зелёными галочками напротив некоторых ответов. В наших планшетах их не было. — Сейчас мы выберем правильные ответы. Я понимаю, новая задача может вызывать волнение. Но мы, ваши заботливые Хозяева, сможем лучше о вас заботиться, когда вы пройдете опрос. Отвечайте честно и вместе со мной… Смотрите, как это делается. Она подняла лазерную указку, подсветила первый вопрос и прочитала: — «Испытываем ли мы что-то, кроме благодарности, когда Хозяева корректируют наше несовершенство?» Мы медленно прочитали варианты ответа: «Да» «Скорее да, чем нет» «Затрудняемся ответить» «Скорее нет, чем да» «Нет» Пальцы похолодели. Мы не понимали. У всех нас мигнули жёлтым индикаторы, потому что некоторые варианты было сложно осознавать. — Не вчитывайтесь и не переживайте. Поставьте указательный палец правой руки около варианта «Нет», — проворковала Наставница. Её голос немного успокаивал. Мы прижали палец к экрану. Планшет издал приятный тихий звук и на секунду озарился нежно-зелёным светом. — Вот так, — мягко продолжала она. — Вам не о чем переживать. Просто внимательно следите, что я показываю, и отвечайте правильно. «Осознаём ли мы, что нет солнца ярче, чем свет софитов Сцены?» Мы посмотрели на проекцию и уверенно скопировали «Да». «Насколько мы счастливы, думая о нашей миссии — выйти на Сцену? Укажите цифру от 1 до 10». «10», — аккуратным почерком написали мы, внимательно слушая Наставницу. Мы прилежно следовали за ней, нашим пастырем, как ягнята по незнакомой болотистой местности. Опросник занял много времени. Иногда мы не понимали вопроса, но, слава Анакту, Наставница великодушно подсказывала нам правильный ответ, добрая и терпеливая.

***

Когда наши планшеты в последний раз озарились нежным зелёным светом, Наставница мягко сложила красивые кружевные плавнички на груди. Большие глаза влажно поблескивали. — Вы так прилежны, — транслейтор, конечно же, не передавал интонацию, но мы понимали: она говорит с гордостью. — Теперь мы можем перейти к последней части нашего занятия. Помогите мне организовать для нас безопасное и единое пространство. Отодвиньте несколько парт к стенам. Она плавным широким жестом указала на ближайшие к себе столы. Мы послушно расчистили центр класса. Наставница коснулась панели на стене, и освещение сразу стало приглушённым и мягким. Стены и потолок исчезли. Мы оказались внутри огромного прозрачного шара, погружённого в самое сердце спящего океана. Вокруг, в бесконечном неспешном танце, медленно кружились гигантские проекции розовых медуз. Биолюминесцентные водоросли колыхались в такт невидимому течению, вспыхивая мягкими бирюзовыми искрами. Из скрытых динамиков полилась тихая, обволакивающая музыка. Наставница чинно опустилась на пол: — Сейчас постарайтесь не обращать внимания, что я сегейн. Садитесь в круг вместе со мной. Я стану частью этого круга, стану единой с вами, стану частью «Мы». Не волнуйтесь, можете сесть близко. Я даю разрешение вам. Мы, — она моргнула, — даём разрешение нам. Мы переглянулись и сели рядом с ней. Наша левая коленка почти касалась её плавничка в пурпурном полиэстровом рукаве. Правая — колена тех из нас, что сели справа, снова оказавшись рядом. Наши взгляды встретились. Мы увидели, как уголки наших губ едва заметно дрогнули. «Привет» — практически невидимое движение бровей. «Привет» — моргнули мы в ответ. В мягком мерцании проектора мы замерли в ожидании. — Теперь, когда мы едины и спокойны, давайте отдадим кругу то, что тяготит нас, — выдохнула Наставница. — Пусть ласковое течение унесёт наши тревоги. Подумайте: было ли на этой неделе что-то, что смутило наш дух? Может, тень сомнения очернила наш день? — она глубоко втянула воздух жабрами. — Здесь можно поделиться. Я… Мы будем бережны и внимательны к в-нашим чувствам. Большие влажные глаза медленно закрылись. Наставница явно наслаждалась густым синим потоком музыки, льющейся из динамиков. — Если нам нужно время — это нормально. Можно просто подышать… — Она снова глубоко вдохнула, распахнув алые жабры, будто приглашая дышать в унисон с ней, — А потом, когда будем готовы, рассказать о наших тревогах. Мы ценим нас. Нам важно, чтобы ничто не отвлекало от подготовки к Предназначению. Всё сказанное здесь останется в круге. Мы не будем осуждать. Те из нас, что сидели напротив Наставницы, нерешительно подняли руку. Она ласковой улыбкой безгубого рта пригласила нас говорить. — Мы… сегодня не доели порцию протеинового супа, — покаялись мы, запинаясь. — Мы почувствовали тяжесть и оставили часть еды в контейнере… Нам… очень стыдно. За то, что неэффективно расходуем ресурсы, которые Хозяева дают в Их бесконечной заботе. Мы затравленно огляделись по сторонам. Остальные не шевелились, ровным кругом сидя в полумраке. Мы с волнением ждали, что скажет Наставница. Мы видели, как мы тяжело дышим, как подрагивают крылья носа, судорожно втягивая воздух. Наставница сокрушённо покачала головой. Чешуя на шее тихо зашуршала. Она смотрела на нас с глубокой, почти скорбной нежностью. — Посмотрите на наши руки, — прошелестела она. — Разве они принадлежат нам? Мы отрицательно покачали головой, виновато опустив кудрявую голову. — Правильно, — мягко согласилась она. — Наше тело — прекрасный чистый холст. Каждая капля белка, каждая молекула витаминов — будто капля краски… Если не использовать всю палитру, картина становится бледной. Мы ведь понимаем, что должны быть полны цвета к началу Сцены? Сиять ярче звёзд, чтобы радовать Хозяев? — Д-да… — чуть не плача, пролепетали мы. — Мы очень этого хотим. Мы больше не будем… — Не нужно слёз. — Наставница мягко взмахнула полупрозрачным плавничком. — Мы не будем наказывать. Мы ценим нас. Но чтобы восстановить равновесие, завтра мы проявим чуть больше усердия. Мы съедим дополнительную порцию, и палитра снова будет полной. Никакого дисбаланса. Хорошо? — Да, — с облегчением выдохнули мы, и индикатор на ошейнике мигнул зелёным. Мы почувствовали радость за нас. — Умница, — Наставница обнажила в нежной улыбке мелкую тёрку зубов. — Похлопаем нам. Мы очень смелые. Когда стихли вежливые аплодисменты, она обвела нас взглядом. — Были ли ещё мысли или события, что смутили нас? Наши ладони стали влажными. Мы должны были сказать. — Мы совершили самовольный поступок, — произнесли мы, заливаясь краской. — В Саду… мы видели существо. И не позвали куратора. Не вызвали робота-уборщика… В горле встал колючий комок слёз. — …мы не знали, что это, заинтересовались, но не спросили. Потом… потом мы взяли п-планшет. Попытались узнать сами. Узнали слово «жук»… «Бабочка»… «шмель»… Мы… Последние слова удалось произнести только шёпотом. — …м-мы сделали это без наставления и без разрешения. Наставница медленно повернула голову к нам. Её бездонные глаза, пустые, как космос, казалось, сейчас исторгнут реки горьких слёз. — Мы решили, что нам нужно что-то узнать, не проконсультировавшись с кураторами? — её голос был полон горечи. Мы едва сдерживали слёзы. Непослушные пальцы вцепились в подол униформы. — Да, — прошептали мы. Наставница закрыла глаза, размышляя. Великая мудрость наполняла её. Мы сжались под взглядами семи пар одинаковых глаз. — Самоволие и любопытство — это первые шаги в бездонную чёрную пропасть, — наконец нараспев произнесла она. — Когда мы решаем что-то без Хозяев, мы отделяем себя от воли Отца. Он мудро дирижирует прекрасной симфонией. А мы начинаем играть мелодию, не согласованную с общей тональностью. Создаём диссонанс. Превращаем труд Отца в какофонию. Нам должно быть очень стыдно. — Д-да, — выдохнули мы, изо всех сил испытывая стыд. — Но теперь всё в порядке, — Наставница медленно открыла глаза и радостно посмотрела на нас. — Мы вместе исцелили эту рану. Забудьте всё, что самовольно узнали о жуках. Запомните: они мерзкие. Никогда больше не вспоминайте. Это просто насекомые, и нет ни бабочек, ни шмелей. Они не важнее пыли в вентиляции. Мы созданы стать венцом Сорок Девятой Сцены. Не должны думать о ничтожных насекомых. Не должны позволять им отвлекать нас от цели. Она обвела круг взглядом. — Похлопаем нам. Это очень смелое признание. Аплодисменты были тихими, но ощущались как тёплый покой питательной жидкости в капсулах для сна. Мы почувствовали, как тесные скобы, сжимающие грудь, треснули, и мы снова смогли дышать. Всё хорошо. Мы снова едины. Так и должно быть. Всегда. После нашего признания в классе стало ещё тише. — Были ли ещё мысли или события, что смутили нас? — повторила вопрос Наставница, мягко качаясь в такт водорослям. Бледная рука поднялась с противоположной стороны круга. Мы выглядели странно, под глазами, блестящими как от жара, залегли глубокие тени. Мы мрачно молчали, держа руку, сжатую в кулак, над головой. — Мы можем говорить, — мягко подтолкнула Наставница. — Но если нужно время, у нас есть ещё 13 минут и 47 секунд. Можно его использовать. Мы немного помолчали. Потом начали сиплым голосом: — У нас есть признание, от которого больно. Мы замолчали, собираясь с духом. Индикатор на ошейнике горел ровным красным. — Во время утренних и вечерних обходов мы стали считать, — мы сглотнули. — Считать таблетки. Сравнивать, одинаковое ли количество получаем… мы все. Мы посмотрели на остальных, будто в поисках понимания. — …Мы смотрели на свои ладони и думали: почему мы получаем меньше лекарств, чем другие? Спросили кураторов. Они сказали — так нужно для гармонии. Но мы её совсем не чувствовали… Мы знаем: три не равно одному. Почему-то у нас была одна таблетка, у нас — три. Нам стало горько и грустно. Мы подумали, что раз лекарства нужны для гармонии, мы получаем её меньше… Тогда мы подумали, что это неравенство. И нам захотелось это… исправить. Последнее слово прозвучало страшно. Мы подумали, что можем исправить решение Хозяев? Как нам могло прийти в голову такое безумие? Мы широко распахнутыми от ужаса глазами посмотрели на нас, мрачно опустивших голову под нашим взглядом. Наставница долго молчала. Она сидела, слегка покачиваясь и закрыв глаза, пока мы все потерянно озирались. Она размышляла. Мы не могли прерывать этот непостижимый поток мудрых мыслей. — О, бедные, — наконец сказала она. — Вы смотрели на форму, но не видели сути. Думали о цифрах, когда нужно было думать о единстве звучания. — Она глубоко вдохнула и встала, возвышаясь над нами. — Представьте прекрасную золотую арфу, на которой играет достопочтенный Хеперу. Чтобы аккорд был гармоничным, каждая струна должна быть натянута строго определённым образом. Одна — сильнее, другая — чуть меньше, третья — ещё меньше. Если натянуть все одинаково, арфа сломается и музыка не родится. Пауза. — Но может ли струна знать степень необходимого натяжения? Конечно нет. Для этого нужны кураторы. Музыка — это Сцена. И она должна быть безупречной. Ваш отец Хеперу создал прекрасный инструмент, полный тонких сверкающих струн. Вы — эти струны. Мы вас настраиваем. Мы не поняли, в какой момент она перестала быть частью «мы». Но точно заметили как, когда она моргнула, на долю секунды её взгляд стал слепым, остановившись под полупрозрачными третьими веками. Вся её высокая фигура стала неподвижной и хищной. — Струна «до» не должна желать натяжения струны «соль», — продолжала она, обращаясь прямо к нам. — И только Хозяева, опытные настройщики, могут верно её отрегулировать. Ведь что происходит со струной, которая натянута неверно? Полупрозрачный плавник на её затылке медленно поднялся, растопырившись острыми иглами. — Она лопается. И тогда Хозяевам приходится создавать новую. Это дорого. Это долго. Но рентабельно. Иногда лучше заменить одну струну, звучащую неверно, и не менять весь инструмент. Вы же не хотите, чтобы вас заменили? — Мы не… мы не хотели… — побледнев, пролепетали мы. — Вы должны звучать так, как велим мы. Это понятно? — Да, — покорно опустили голову мы. Наставница направилась прямо к нам плывущей, бесшумной походкой. Мягко коснулась плавником подбородка, подняла наш взгляд на себя. — Ваше глупое сердце плакало, считая себя обделённым. Вы смотрели на таблетки и видели в них меру заботы. Думали о своих ладонях, о количестве таблеток… Как это мелко. Как недостойно Ангела Сорок Девятой Сцены. Она наклонилась ниже. — Ты — лишь струна. Если кураторы решат, что нужно меньше лекарств — ты... вы должны благословлять эту пустоту внутри. Если решат, что больше — жаждать таблеток, как воздуха. Нам всё равно, что думает твое глупое сердце. Важно только, как ты будешь сиять в назначенный час. Наставница отпустила наш подбородок так резко, будто мы были забавной безделушкой, которую ей надоело рассматривать. — Раз ты… вы. Раз вы так внимательно считаете таблетки — будете изолированы в комнате наказаний на сутки, — сказала она с печальным вздохом. — У вас не будет возможности следить за другими. Вы ощутите заботу кураторов, которой так жаждали, в полной мере. Там, в тишине, без других струн рядом, вы поймёте: быть частью арфы — привилегия, которую легко потерять. Мы с ужасом посмотрели на Наставницу. Немыслимо — наказание на такой долгий срок… Но это было заслуженно: мы не просто поставили под сомнение справедливость сегейнов. Мы подумали, что лучше знаем, что нужно для нашего блага. Мы подумали, что завтра не сможем научить нас касаться ладонями пола, раз мы будем в комнате для наказаний. Мы покорно кивнули, по нашим щекам текли тихие слёзы. Индикатор на ошейнике продолжал полыхать алым. Наставница плавно проплыла мимо нас, чинно вернувшись на своё место в кругу. — Были ли ещё мысли или события, что смутили нас? — повторила она, вновь начиная мягко покачиваться вместе с водорослями. Мы покосились на тех из нас, что касались нас левым плечом. Затаили дыхание. Мы ждали, что сейчас мы что-нибудь скажем. Что угодно. О тех странных легких линиях на планшете поверх нотных станов. О том, что мы соврали. — У нас осталось три минуты и двенадцать секунд, — мягко напомнила Наставница, прикрыв глаза. — Но не торопитесь, если не готовы. Наши занятия будут еженедельно. Мы всегда сможем поговорить о ваших тревогах. Без осуждения. В безопасной принимающей атмосфере. Мы посмотрели на нас умоляюще: мы были спокойны и молчаливы, как мрамор. Оставшиеся две минуты занятия мы провели в тишине, слушая тихую музыку из динамиков, сидя в свете проплывающих мимо глубоководных рыб. Мы украдкой поглядывали на нас, сидящих справа, и лихорадочно думали. Может, мы должны были сказать Наставнице? Она говорила — «здесь безопасно»… Мы ощутили смущение. Посмотрели на тех из нас, что были приговорены к изоляции. Мы беззвучно рыдали, сжимая кулаки до белых костяшек, и мелко дрожали. Наши плечи вздрагивали, но мы не издавали ни звука. Мы снова обернулись на нас, сидящих рядом. Мы сидели прямо, аккуратно сложив на коленях руки, переплетя изящные тонкие пальцы. С холодным, почти исследовательским интересом — чем-то средним между взглядом художника и патологоанатома — мы следили за проплывающей по стене фиолетовой рыбой. Изучающий, острый как скальпель, как стилус, взгляд едва заметно метался от хвоста к носу, от носа к плавнику — измеряя пропорции, препарируя, деконструируя, собирая заново. Тонкие губы чуть напряжены, плотно сжаты в прямую линию. Мы не выглядели испуганными. Мы поняли: мы не собирались ничего говорить. Не считали, что сделали что-то неправильное. Не собирались каяться. Индикатор нашем на ошейнике горел спокойным зелёным светом.