Бледный свет

Это должен был быть короткий путь. Си однажды видел, как Ди бесстрашно срезал где-то здесь после урока вокала — отправившись по узкому коридору вместо того чтобы идти длинным путём через главный холл. Не было ничего дурного в том, что мы иногда сами выбирали маршрут. Лабораторным мышам в лабиринте позволительно идти куда вздумается, — при условии, что они остаются в лабиринте. К тому же это казалось логичным: повернуть налево у класса хореографии, пройти прямо, потом направо — и вот ты прямо у спальни, и не надо петлять. Но что-то пошло не так. Коридор оказался незнакомым. Си растерянно огляделся. Ничего страшного. Можно просто развернуться и вернуться назад… Но откуда он пришёл? Справа? Слева? Все коридоры выглядели одинаково. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Это всего лишь коридоры. В них нет ничего страшного. Худшее из возможного — налететь на кого-то из техперсонала. Но по крайней мере, из комнаты наказаний понятно, как возвращаться. Ведь это разумно — если просто продолжить двигаться, рано или поздно он окажется в знакомых помещениях… Или нет. Спустя десять минут пришлось признать две вещи. Первая — площадь Анакт Гардена намного больше, чем он представлял. Вторая — он окончательно и бесповоротно заблудился. Возвращаться было уже непонятно куда. Ещё поворот. Ещё один коридор — такой же пустой, белый и ничем не примечательный. Ни трещины в краске на стене, ни пятна на полу — всё вокруг было одинаковым — абсолютно, стерильно одинаковым. Си уже терял надежду найти дорогу обратно и просто брёл наобум, когда услышал… звук. Многослойный, гулкий — жужжание пчелиного роя, гомон многоголосой стаи, шелест миллионов листьев в лесу, рокот волн штормового океана, зловещее эхо, отражение зловещего эха, зловещее эхо отражения зловещего эха — огромный резонирующий хор из низких, высоких, хриплых, звонких голосов, одновременный крик и шёпот. Однако, при этом звук был даже несколько… мелодичным. Сосредоточенный слух даже вылавливал что-то похожее на слова — древние, тяжеловесные, наполненные чем-то огромным. Это был какой-то язык. Не сегейнов. Чип-транслейтор бы мгновенно перевёл его, сделал понятным для человеческого уха. «E͜xṣ͜urgaț̲ Deͅusͅ e͜t dįs͉șiͅpȩ͍ntur į͚niͅmi͜c̪i͜ ej͢usͅ…͍»͢ Это были не гимны Анакту — их он знал наизусть. Это было что-то мёртвое и забытое. «…͢et͜ f̰u͢g͜įa̜ntͅ qų͚į̝ od͜ȩru͜nt ȩųm a̘ f͓ac͜i͢e͔ ę̱j̙u͙ş̭…»͢ Си, стараясь не издавать ни звука, подошёл вплотную к двери, из-под которой лился голубоватый свет — мигающий, будто что-то сломалось в системе энергоснабжения. Нельзя быть здесь. Нужно уйти, немедленно. Это коридор не для детей. Может быть для охранников или техперсонала, но питомцам точно запрещено быть здесь. А если его здесь поймают… Если Отец узнает… Придёт боль. Долгая, методичная — пока Си не перестанет плакать и не останется сил даже всхлипывать. Потом прозвучит вопрос: «Урок усвоен?» Си, как всегда, ответит: «Да, Отец.» Тогда на его голове окажется трехпалая ладонь Хеперу — тяжёлая, холодная, почти ласковая. «Корректировка поведения» — так это называлось. Отец говорил, что это необходимо, что всё для блага непутёвого сына, его братьев и сестер. Что это за благо — было неведомо. Всё ещё можно было избежать наказания — нужно просто развернуться, найти дорогу назад и сделать вид, что этого коридора никогда не существовало. Но голоса… Этот резонирующий в костях, дочеловеческий гул пугал — но обещал ответы. Тёк по коридору осязаемый и густой. Завораживал, будто искусственное небо над Садом внезапно лопнуло, обнажив ледяную пустоту между настоящих звёзд. Если взглянуть одним глазком и быстро уйти, может, Отец и не узнает. Можно постараться не дышать и очень осторожно, на волосок, приоткрыть дверь, и тут же уйти. Си оглянулся по сторонам. Положил ладони на холодный металл, стиснул зубы, собираясь с духом. И, задержав дыхание, осторожно толкнул тяжёлую дверь. Он не был уверен в том, что увидел. Если бы он попытался это описать — наверняка кураторы решили бы, что у него проблемы с психикой и до конца жизни посадили бы на тройную дозу седативов и синтетические опиоиды. Возможно, если бы не решили сразу утилизировать. В мигающем электрическом свете, посреди комнаты, мокрое от воды, стояло, нет, висело в воздухе… Колесо. Колесо в колесе в колесе. Огромные, переплетённые, вращающиеся в разных направлениях ободья. Топазовые, сапфировые, золотые. Странное, живое переплетение плоскостей, невозможное в трёхмерном пространстве. От попытки осознать эту вращающуюся бездну разум норовил треснуть, как перекалённое стекло. По блестящей поверхности металла, мокрого от воды, временами пробегала волна голубоватого пламени. И полны были эти ободья… глаз. Чёрных, жёлтых, синих, зелёных, неоново-розовых, красных. Фасеточных и козьих, кошачьих и птичьих, человеческих и рыбьих. Они смотрели во все стороны разом, асинхронно мигали, подрагивали, вращались, косились, дремали, вспыхивали — и всё одновременно. Некоторые бегло скользили по нему тяжёлыми, физически ощутимыми взглядами. В них не было ни злобы, ни интереса — лишь холодное, маслянистое эхо вечности, которой не было никакого дела до дрожащего человеческого детёныша, жалкой песчинки перед лицом холодного космоса. Свет мигнул. В темноте все глаза светились. Си замутило. Желудок вело судорогой. Зрелище было ужасающее, но он, полный странного трепета, продолжал смотреть. «…S͉icṳt͢ ḏȩ͕fi̤çi͕t̖ fu͓mųș̣,̟ ḏefịcį̘a̠nt͢:͜ sįcut fļ͉u̞i̗t̠ c͜era̜ ąͅ fa̞ci͜ę i͍gͅn͢i͍s͜…» Ещё были крылья. Абсолютно непонятно, к какой части существа они крепятся — и крепятся ли вообще. Шесть, восемь, двенадцать пар? Перья на них, длинные и острые, словно хирургические лезвия, соприкасались с сухим, едва слышным шелестом. Что бы это ни было, оно состояло из перьев и глаз, глаз и перьев, было создано из железа и света — жуткая изнанка звёздного неба, вывернутая наизнанку бесконечность, слепящая анатомия непостижимого. Неясно было, что именно так потрясало. Си появился на свет и рос, окружённый существами самых разных странных форм и размеров. Сегейны бывали высокие, низкие, толстые, тяжеловесные, изящные, невесомые, крепкие, хрупкие, рогатые, гривастые. С тонкими хитиновыми ножками и чешуёй, собачьими головами и языками ящериц, бывали лысыми, пушистыми, скользкими, пернатыми. У них бывало несколько пар глаз, хвосты и когти, жвала и усы, щупальца и жгутики… Осознание было ослепительным, как священный свет. Оно не было сегейном. Си мёртвой хваткой вцепился в дверной косяк, когда самый большой, центральный глаз — оранжевый, огненный — повернулся в его сторону. И увидел. Голоса взлетели на октаву выше: «̛«…șiĉ͑ ṕêrͅeǎn͛t pȅ́cc͒ǎṭ̇ỏr̚ẽ̚ṣ̄ a̚ fäcḭê Dè̚î…́»ͅ Все крылья одновременно раскрылись, с шелестом заполнили пространство, выжигая воздух. Свет мигнул, погас и тут же обрушился нестерпимым белым взрывом, ярким, как рождение сверхновой. Звук резонировал во всём теле, огненной иглой вонзаясь прямо в череп. Си зажмурился. Возможно, он закричал — но в этом первобытном вое у него больше не было собственного голоса. И тут резко наступила тишина. Только редкие капли воды звонко падали на кафельный пол. Сквозь сомкнутые веки, из-под которых градом катились слёзы, было видно, как свет постепенно становится мягче и гаснет. Дрожа, как в ознобе, Си нерешительно приоткрыл веки. Посреди комнаты стояла Асбе. Перья распушились, она казалась ещё чуть выше, чем обычно, но определённо — раза в три шире. Похожая на огромный синий помпон, она деловито встряхивала крыльями, убирая их за спину и аккуратно укладывая одну пару поверх другой. Мощный клюв приглаживал взъерошенный мокрый пух на груди. На секунду она отвлеклась от своего занятия и повернула голову в сторону Си. — О, — произнесла Асбе ровным тоном. — Это ты. Здравствуй. Пауза. Она вернулась к приглаживанию перьев. — Ты не должен здесь находиться, — добавила она, не поднимая головы. Он не ответил. Стоял, прижавшись спиной к холодной двери, и смотрел на неё широко распахнутыми глазами, забыв, как дышать. Внимательные птичьи глаза посмотрели прямо на него. — Почему ты плачешь? — негромко, но настойчиво спросила она. Он всхлипнул вместо ответа. Он действительно плакал — тихонько, изо всех сил стараясь не разрыдаться в голос. Горячие слёзы капали с подбородка. Отвечать было страшно. Но Асбе не выглядела рассерженной и терпеливо смотрела на него, время от времени отвлекаясь на то, чтобы аккуратно уложить маховые перья. — Что… — наконец смог всхлипнуть Си, — что это… — ещё всхлип, — …было? Асбе моргнула. Изучающе посмотрела на него одним глазом, другим. Потом сказала просто: — Омовение. Си растерянно посмотрел на неё. Потом на пол, по которому всё ещё стекала вода. Потом снова на неё. Вытер нос рукавом, шмыгая носом. Слёзы продолжали беззвучно катиться по щекам, губы дрожали. Это просто Асбе. Она не опасна. Наверно. По крайней мере, сейчас от нее не исходило ощущение смутной угрозы. Но «омовение» было страшным. — А почему… — Си нахмурился, отчаянно пытаясь облечь в слова увиденное, — Оно… Такое странное? Асбе наклонила голову набок. — Ты ведь наверняка тоже делаешь омовение. — Нет, — почти испуганно выпалил Си, — Нет. Я не… я не умею. У Асбе не было понятной мимики. Не бывало такого, чтобы её клюв изображал что-то похожее на улыбку. Бровей у неё тоже не было. Однако глаза у неё были невероятно выразительными. Она хмурилась. — Хм. Это очень плохо. Необходимо тщательно следить за гигиеной. Иначе ты заболеешь и умрёшь. — …Гигиеной? — от изумления Си мгновенно забыл, что плакал. — Да, гигиена, — повторила Асбе терпеливо. — Регулярное омовение. Особенно после физических нагрузок. Ты же потеешь. — Она на секунду задумалась и вопросительно посмотрела на него. — Ты же потеешь? Си кивнул. — Понятно, — констатировала она. — Я не обращала внимания на этот момент, мне казалось само собой разумеющимся, что вас научат следить за гигиеной. Я поговорю с вашими кураторами, потому что это очень важно. Не знаю, как быстро они скорректируют программу обучения, поэтому запоминай: нужно делать регулярное омовение. Желательно ежедневное. Можно использовать воду или песок. Вода очень приятна в жаркие дни, но после неё твой покров становится мокрым, и ты можешь замёрзнуть и заболеть. Поэтому желательно после омовения не попадать на сквозняки или быстро высушиваться. С этими словами она резко распушилась, став ещё в полтора раза шире, и отряхнулась. Едва заметная голубоватая волна света прокатилась где-то в глубине пуха. Асбе выдохнула, перья медленно легли в нормальное положение — она снова была собой, высокой, крепко сложенной, но уже не похожей на пушистый шар. Си торопливо закивал, сообразив, что всё это время он наблюдал не что-то такое, что не должен был видеть ни один смертный человек. Просто вид Асбе, видимо, моется именно таким способом. — Я умываюсь. Я просто не умею, ну… — он поднял руки перед лицом и неловко повращал ими. Рукава рубашки были такими длинными, что болтались. — Так крутиться. Асбе равнодушно кивнула. — Вашему виду это не обязательно, чтобы поддерживать гигиену. А ты хотел бы… хм, — она будто пробовала слово на вкус, — «крутиться»? Си задумался. Сегейны никогда не спрашивали, хочет ли он чего-то, поэтому вопрос поставил его в тупик. Но вроде Асбе выглядела довольной после своего омовения. Возможно, это весело — так вращаться во все стороны и мигать. — Если это не больно, я бы попробовал, — нерешительно сказал Си, с опаской наблюдая за её реакцией. Асбе, казалось, никак не отреагировала. Она сосредоточенно расправила шёлковую накидку поверх крыльев и выразительно моргнула в знак того, что услышала. — Ваш вид, к сожалению, не умеет менять конфигурацию своего тела. Попытки принять несвойственную физиологии конфигурацию могут быть болезненны и даже привести к повреждениям и смерти. — Она пару секунд помолчала, о чём-то размышляя. — Однако у меня есть идея. Следуй за мной. Она прошла мимо него, негромко цокая когтями по кафелю, и направилась в коридор. Поравнявшись с ним, правда, остановилась, смерив Си с головы до пят внимательным взглядом. — Ты можешь идти? Он только сейчас понял, что всё это время его продолжает бить крупной дрожью. Похолодевшие ноги были ватными. — Да, — соврал он. По крайней мере, он попытается не упасть… Асбе кивнула, давая понять, что всё прекрасно слышит. Не говоря больше ни слова, наклонилась к нему, схватила клювом за шиворот и подняла в воздух, как лёгкую тряпичную куклу. И понесла куда-то по коридорам, деловито и быстро. Си смотрел вниз — как мелькают её тонкие серые лапы, стуча по белой плитке когтями. Цокот получался почти музыкальный. Куда она его несёт? К кураторам? В комнату наказаний? Си попытался проглотить ком в горле. Может, она просто вернёт его в спальню. Или в какое-то знакомое место, откуда он уже сможет найти путь… Но дорога была незнакомой. Они шли не туда, где Си бывал раньше. Спрашивать Асбе он не решался, поэтому покорным кульком болтался в клюве, не сопротивляясь и не задавая вопросов. Пару раз она прошла какими-то техническими помещениями. В одном из них пахло формалином. В другом — было жарко и громко гудели высокие металлические шкафы, упорядоченно мерцая синими и красными лампочками. Процокав по длинному белому коридору, Асбе толкнула ещё одну дверь лапой. В этот момент Си отчаялся понять, сколько у неё конечностей, кто такая Асбе и какая у неё анатомия. Лучшее, что он мог сделать для сохранения целостности своей психики — просто принять происходящее таким, какое оно есть, и не задавать лишних вопросов. Си пообещал себе, что именно так и сделает, пока всё не кончится и он не окажется в комнате для наказаний или капсуле для сна. Но обещание рассыпалось в прах, едва Асбе свернула за угол и открыла следующую дверь.